Алекс Орлов 
Золотой пленник

Золотой пленник – 1

«Золотой пленник»: Эксмо; М.; 2006
ISBN 5-699-15772-7
Аннотация

Бывает, что мечты сбываются, но не всегда так, как хочется, Питер Фонтен, племянник богатого купца, мечтает избавиться от дядиной опеки. Пока он учится в малкуде, чтобы продолжить торговые традиции, но видит себя героем и путешественником, не боящимся уличных мальчишек. Ему семнадцать лет, и он отправляется с торговым караваном, чтобы постичь тонкости торгового ремесла, однако его судьбу изменяет встреча с бандой головорезов — бой на дороге, плен и рабство. Перепродажа имперской казне и участие в войне в качестве «казенного человека» — бесправного государственного раба.
Каково узнать жизнь с этой стороны? И это только начало, ибо в дело вмешиваются могучие колдовские силы.

Алекс Орлов
Золотой пленник

1

Обоз медленно втягивался в ущелье, тяжелые возы скрипели и подскакивали на попадавших под колеса камнях. Нух Земанис озабоченно приподнимался со своего места, чтобы заглянуть через плечо возницы — не упало ли на землю что-то из его добра.
Кроме самого хозяина в обозе из сорока телег находились еще трое его приказчиков, однако старый Нух не надеялся на них и каждую мелочь предпочитал проверять лично.
Над дорогой, по краям каньона слева и справа, ехали всадники Рудвара — он служил у купца Земаниса начальником охраны. Пять с одной стороны и столько же с другой. Им приходилось пробираться по узким тропкам, проложенным такими же охранниками, но ступала здесь и нога разбойников, ущелье Алабака считалось самым опасным местом на всем перегоне из Гудбурга в Индзор.
Высокие, футов в тридцать, отвесные стены каньона были изъедены ветром и редкими осенними дождями. Красная безжизненная глина не давала пристанища ни одной травинке или кустику, лишь кое-где, разбив слой твердой как камень глины, ухитрялись рыть норы зимородки. Дорога на дне ущелья приучила их к беспокойству, они сидели у входа в норки и, склонив головы, смотрели на обоз. Иногда со стены срывался камешек, и тогда они нервно вспархивали, но сразу успокаивались и продолжали наблюдение.
Высоко в небе парили орлы, непоседливый Питер то и дело оставлял надоевшие счеты и устремлял взор к этим величавым птицам. Они находились очень высоко, так высоко, что их не достала бы стрела из самого тугого лука, но конюх Хаким рассказывал, будто орел видит на земле каждый, даже самый малый камушек.
«Вот бы и мне так», — вздохнул Питер.
— Итак, что ты там насчитал? — повернулся к нему Нух. — Сколько будет пошлины с двадцати мешков тонкой шерсти при доставке ее из Гудбурга в Индзор?
— Четырнадцать рилли, дядя.
— Великолепно! Ты отлично считаешь на счетах!
— Какие счеты, дядя? — Питер вздохнул. — Это легкая задачка.
— Ну и что с того, что легкая? Вот вернемся в Гудбург, я задам тебе высчитывать наш годовой дебет — посмотрим, как ты справишься.
— Этого мы в малкуде еще не проходили...
Мимо проскакал начальник охраны Рудвар, тяжелый конь мардиганской породы и широкоплечий наездник представляли собой одно целое — боевой таран. Начищенный до блеска щит, кираса и широкий меч — вот на кого хотелось быть похожим Питеру, носить такой же островерхий шлем с подглазьями и плетенные из стальной кованки перчатки. А еще эти сапоги с серебряными пряжками, подбитые медными гвоздями. От начальника охраны веяло такой уверенностью, что, казалось, нет на земле такой силы, которая могла бы его сокрушить. В своих мечтах Питер видел себя на вороном мардиганце, в иссеченной вражескими мечами кирасе, а не в школярской кипе и куцем мундирчике, который он ненавидел. Дяде форма ученика малкуда нравилась, он отказывался покупать племяннику другую одежду. Новую — пожалуйста, кипу с золотой нитью или башмаки из оленьей кожи с серебряными пряжками — они стоили целое состояние, но Нух Земанис был богатейшим купцом Гудбурга, и в торговой слободе города, где дома стояли один другого богаче, его считали самым уважаемым человеком.
Но что толку от его богатства, если сын печника, Бока, ходил с высоко поднятой головой, хотя и носил башмаки из свиной кожи. Когда он проходил по улице в застиранной рубашке и в жилете из бычьей шкуры, пятнадцатилетние дочки-близняшки купца Фуммера кричали ему вслед: «Эй ты, грязнуля!» И ждали, затаив дыхание, обернется или нет.
На Питера они так не смотрели — он был для них свой. Иногда делились своими девичьими секретами или спрашивали, есть ли у Бока подружка, а Питеру хотелось, чтобы и на него смотрели как на мужчину, хотя какой он мужчина — в этой глупой кипе.
Питер снял головной убор и снова стал смотреть на Рудвара.
Как-то он попросил начальника охраны научить его драться, это случилось вскоре после нападения городских мальчишек. Они были значительно моложе Питера — лет тринадцати, а то и меньше, и один из них крикнул:
— Эй, ты, верхоцкая шапка!
Потом подскочил и ударил Питера в лицо, да так сильно, что тот упал. Оказалось, что в кулаке у малолетнего разбойника была зажата свинчатка. Неизвестно, чем бы все закончилось, не заступись за купеческого племянника булочник. Он отогнал хулиганов, дал Питеру воды — умыть разбитое лицо — и проводил к дяде. Питер ожидал, что дядя потребует призвать нападавших к ответу, старшина городской стражи к нему прислушивался, однако Нух Земанис неожиданно отказался от мести.
— Их не перевоспитать, Питер, в любом городе брошенные дети живут как мухи на отбросах, а чтобы такого больше не повторилось, в малкуд отныне тебя будет провожать кто-нибудь из слуг.
Однако малолетние разбойники оказались настолько наглыми, что преследовали его даже в сопровождении конюха Хакима, выкрикивая оскорбления и снова обзывая «верхоцкой шапкой». Конюха они не боялись и забросали обоих камнями.
В следующий раз провожать Питера пошел Рудвар. В отличие от конюха он выглядел молчаливым, выходил в город при оружии, оставляя дома лишь кирасу и шлем, его всегда сторонились прохожие. Но за невозмутимым поведением скрывалась готовность действовать: едва появилась банда хулиганов, Рудвар сбросил тяжелые перчатки и одну за другой метнул их в агрессоров. Сбив двоих, он указал на убегавших и властно крикнул:
— Держите их!
Несколько прохожих бросились беглецам наперехват и, быстро скрутив их, доставили Рудвару. Начальник охраны собрал всех четверых оборванцев вместе и жестоко их избил, как показалось Питеру, совершенно не щадя и не делая скидку на малый возраст. Затем подобрал перчатки, и они с Питером продолжили путь в малкуд как ни в чем не бывало. Именно тогда, пораженный силой, ловкостью и решимостью этого человека, Питер попросил:
— Научи меня драться, Рудвар!
— Зачем вам, ваша милость? — искренне удивился тот.
— Мне нужно уметь постоять за себя.
— А на что же тогда охрана, ваша милость? Ваше дело хозяйское — приказы отдавать, а мы вам будем служить.
— Так-то оно так, но мне и самому хотелось бы что-то уметь.
— Извольте, ваша милость, если хозяин прикажет — я научу.
Однако дядя не приказал. Напротив, он даже посмеялся над этой затеей Питера:
— Ну зачем тебе это? Посмотри на Рудвара — он крепок и силен, его дело держать меч и защищать своих хозяев, а мы должны уметь заработать деньги, жить на них и дать прокормиться всем тем, кто нам служит. Если тебе мало одного охранника, я могу послать с тобой двоих или троих — но ты должен посещать малкуд, несмотря на то что кто-то будет кричать тебе вслед «верхоцкая шапка!».
И Питер был вынужден согласиться, понимая, что дядя разбирается в жизни куда лучше. Вот и теперь лишь из-за его настойчивости племянник ехал с ним в обозе, в совершенно неурочное для торговли время. И если на перегоне до Индзора самым страшным казался каньон Алабака, то после Пешехара можно было столкнуться с разбойничающими в этих местах кочевниками. Перезимовав на побережье Савойского моря, они возвращались к себе в пустынный край и между делом заглядывали на караванные пути, чтобы, если повезет, перехватить обоз с дорогим товаром. Если обоз не попадался, кочевники грабили селения и угоняли с собой скот и людей — они не брезговали ничем.
Лишь ближе к лету на дорогах появлялись посты солдат императора Рамбоссы Лучезарного, и тогда кочевники уходили окончательно — противостоять обученным императорским арбалетчикам и тяжелым кирасирам они не могли.
С приходом солдат на дороги начинался сезон торговли, из всех городов в разных направлениях выходили обозы, и на рынках закипали торговые страсти — цены на товары стремительно падали. Те же, кто рисковал отправиться до прихода императорских солдат, получали прибыль сверх всякой меры, поскольку торговали вовсе без конкурентов.
Вот и Нух Земанис решился на подобную экспедицию, справедливо рассудив, что, взяв достаточно охраны, сможет беспрепятственно добраться до места. Отряды кочевников никогда не были слишком большими, и со своими двадцатью охранниками купец намеревался добраться до Индзора, а там, взяв на службу еще десяток, за семь дней пройти к Пешехару.
— Ты увидишь, какой это удивительный город! — восторгался дядя, когда они ехали в обозе. — Индзор иной, чем наш Гудбург, а уж Пешехар — совершенно другой мир! Тебе понравится.

2

Извилистый каньон с изъеденными временем красными стенами закончился, он обмелел, раздался в стороны и затерялся в оставшихся от меловых скал осыпях. Дорога потянулась в гору, возницы спустились на землю и пошли рядом с возами, чтобы ломовым лошадкам было легче.
Нух Земанис с Питером тоже спустились размять ноги.
Мальчик шел задумавшись, старый Нух любовался им — теперь это был его наследник, в руки которого удачливый купец собирался передать все свое имущество.
Было время, когда у Нуха Земаниса имелась своя семья — жена и двое детишек, и жили они в небольшом городке — Недде, неподалеку от Гудбурга. Торговля у Нуха тогда была скромной — всего пара лавок, однако на жизнь хватало и в доме был достаток. Совершенно неожиданно посреди этого счастья на Недд обрушился мор, жители заболевали и по истечении нескольких дней чернели и умирали в страшных судорогах. Ни знахари, ни шарлатаны из города помочь ничем не могли, некоторые из них умерли сами. Одна за другой опустели мастеровые слободки, потом пришел черед купцов — бежать из города было некуда, солдаты обложили его со всех сторон, чтобы вырвавшийся из Недда мор не опустошил всю округу.
Потерял своих близких и Нух Земанис, он похоронил их в садике возле дома и, когда закончился карантин, пошел куда глаза глядят.
Уже на заставе за городом он узнал, что кроме него из всего населения Недда выжил лишь двухлетний мальчик, сын работавшего у бургомистра садовника. Нух посчитал это знаком свыше: раз уж из всего населения города они остались вдвоем, значит, быть им теперь вместе.
Перебравшись в Гудбург, Земанис на оставшиеся средства открыл новую лавку. Потом еще одну и еще, за лавками последовали оптовые склады, рыбокоптильни, рынки. В какие бы рискованные предприятия он ни вступал, они приносили ему прибыль; казалось, Нух получал плату за потерянную семью.
Питер между тем рос ребенком сообразительным, учеба в малкуде давалась ему легко, и он отчаянно скучал на уроках, далеко обгоняя своих сверстников.
Едва обоз выбрался из каньона, охранники заметили стоявший у дороги шатер, и двое из них вместе с Рудваром поехали на разведку.
Со своего места на возу Питер увидел, как навстречу всадникам вышли какие-то дети.
— Гномы, — произнес Нух.
— Что они здесь делают?
— Кто ж его знает? Должно быть, тоже едут по своим делам — как и мы.
— В малкуде говорили, раньше гномов здесь было много, они жили в Недде и в копях на север от Гудбурга.
— Сказки все это.
Нух вздохнул. Он и сам слышал эти разговоры, будто мор, поразивший жителей Недда, поднялся из глубоких гномьих пещер, давно заброшенных ими и запечатанных, но вскрытых жадными людьми, искавшими в подземельях сокровища маленького народа.
Пока они разговаривали, телега подъехала к гномам совсем близко, и Питер увидел длинные расчесанные бороды и черные глаза, внимательно глядевшие из-под косматых бровей. Гномов было пятеро — все мужчины, широкоплечие и, как показалось Питеру, абсолютно одинаковые. Одеты эти забавные существа были в простые льняные штаны и рубахи, перетянутые широкими поясами. На поясах висели сумки, Питер догадался, что в них инструменты, поскольку один из гномов, поверх одежды которого был надет кожаный фартук, держал в руках кузнечные клещи, а чуть поодаль дымился сложенный из камня горн.
— Не хотите ли поправить коняжек, ваша милость? — произнес этот, в фартуке, распознав в Нухе Земанисе самого главного.
— Нет, братец, спасибо, кони недавно подкованные, — вежливо отказался купец.
Гномы никак не отреагировали на отказ и даже не пошевелились, продолжая пристально смотреть на проезжавшие возы.
— Они что же — все кузнецы? — спросил Питер.
— Не обязательно. Есть мастера по холодному металлу, есть обувщики, другие брошки делают и пуговицы серебряные, а дальше на запад, — Земанис махнул в сторону вздымавшихся к небу горных пиков, — торговлю ведут. Когда-то давно, когда я еще был молодым, мы ездили покупать у них руду, аметисты и горную смолу.
— А потом почему же бросили руду покупать?
— Заработки там копеечные были. Шелк, серебро, пряности, шерсть — вот где доходы, а руду хорошо по рекам возить — на галерах, на телегах-то много не перевезешь.

3

На обед остановились у двух огромных, в семь обхватов, валунов, охранники разбили между ними шатер для хозяина и его племянника, а погонщики стали кашеварить.
Принюхиваясь к запаху кулеша, Питер поглядывал на дядю. Тот открыл походную книгу учета и делал в ней необходимые записи. Отойдя за шатер, племянник тайком достал короткий, подаренный Рудваром кинжал.
Дядя знал об этом подарке, Рудвар, как верный слуга, доложил о нем хозяину, однако дядя решил оставить кинжал Питеру, чтобы хоть немного утолить странную тягу будущего купца к оружию.
После обеда и получасового отдыха сняли шатер и уже собрались трогаться в путь, но тут один из бдительных охранников поймал какого-то оборванца. Его привели к Нуху Земанису, когда тот устраивался на возу.
— Вот, хозяин, — сказал Рудвар, заставляя пойманного сгибаться в три погибели и скулить.
— Кто это?
— Следил за нами из кустов, его Ниман схватил.
— Кто ты и что тебе здесь нужно? — спросил купец.
Пойманный испуганно огляделся и сказал:
— Я есть хочу, думал, вы уедете, посмотрю у костра — может, хоть корочка осталась...
— Ты плохо одет, но ты не выглядишь изможденным. Что думаешь, Рудвар?
— На нем солдатские башмаки, хозяин. Это дезертир.
Бродяга насупился.
— Да, я бежал из солдатчины, потому что сержант грозился меня убить!
— За что же? — поинтересовался купец, жестко глядя на оборванца.
— Да ни за что, ваша милость, собака он!
— Зачем за нами наблюдал — говори правду, ты лазутчик?
Задержанный еще ниже опустил голову:
— Я есть хочу, честное слово, дайте корочку, ваша милость — век благодарить буду...
— Ну ладно, Рудвар, догонишь нас, — сказал Земанис и, толкнув возницу в плечо, добавил: — Трогай!
Тот ударил лошадок вожжами, они дернули воз и потащили по каменистой дороге.
Питер оглянулся. Рудвар, Ниман и лазутчик остались стоять на дороге — на первый взгляд, там ничего не происходило.
— Не смотри туда, Питер, — холодно произнес Земанис.
— А что они с ним сделают, дядя?
— Они постараются выяснить, кто его послал сюда и с какой целью.
— Но кто его мог послать — он ведь сказал, что ищет еду?
— Ты еще так наивен. — Земанис обнял племянника. — Однако нужно взрослеть, люди не всегда говорят правду, и к этому нужно быть готовым. Этот оборванец выглядит достаточно упитанным, а рваную одежду носит для отвода глаз. Здесь, на дороге, он высматривает обозы вроде нашего, а потом сообщает своей шайке, и те режут добрых людей, чтобы забрать товары и золото. На дороге это обычное дело.
Через пару минут послышался топот — Рудвар и Ниман догоняли обоз. Питер обернулся, начальник стражи выбросил на обочину пучок сухой травы, которой вытер меч, прежде чем убрать его в ножны.
Поравнявшись с повозкой хозяина, они придержали лошадей.
— Ну что? — спросил Земанис.
— Их двадцать семь человек, в двух часах к западу у них в пещере логово.
— Вот как, — покачал головой купец. — Значит, нам повезло.
— Они бы не осмелились — у нас много людей.
— И то верно.
— А почему я не вижу его на дороге? — спросил Питер, снова оборачиваясь. — Вы его уже отпустили?
Рудвар покосился на хозяина, дал лошади шпор, и они с Ниманом унеслись вперед, оставив дядю объясняться с племянником.
— Не задавай вопросов, Питер, нас с тобой не должно касаться, как Рудвар поступает с такими людьми.

4

К вечеру пятого дня пути обоз въехал в плодородную долину, по обе стороны насыпной известняковой дороги потянулись нарезанные квадратиками участки полей. В этом крае хорошая земля была редкостью, поэтому каждый ее клочок обрабатывался со всей тщательностью, наделы выглядели словно пышные грядки и работникам было дело до каждого всхода. Тот тут то там, волоча нехитрые орудия, по междурядьям ходили погоняемые крестьянами мулы. Рядом работали женщины и дети, они с интересом посматривали в сторону обоза.
Скоро в вечерней дымке среди островерхих кипарисов стали появляться красноватые черепичные крыши Индзора. Город казался нарядным, куда более радостным, чем вечно дождливый Гудбург. Питеру захотелось сразу попасть на его улицы, но со всем обозом туда было не пройти.
Место для остановки выбрали на большом постоялом дворе, который теперь, в межсезонное время, выглядел пустым. Даже сорок возов в загородке занимали совсем немного места, а коновязей было столько, что их ряды, казалось, уходили к горизонту.
Нух Земанис лично проверил, как укрыт товар, сколько и какого корма дано лошадям, а еще собственноручно выдал местным сторожам медных денег, чтобы они получше смотрели за его имуществом.
Охранникам с погонщиками место для ночлега указали под длинным навесом с плетенными из лозы стенами, а Питеру с дядей достались двухкомнатные апартаменты в каменном доме, с мебелью, теплой водой в умывальнике и чистой уборной.
Питер сразу лег спать, он почувствовал, что очень устал за эти пять дней, хотя в обозе он этой усталости не чувствовал. Назавтра дядя обещал показать, как нанимать работников в чужом городе, поскольку этот поход был для Питера учебным.

Утро пришло с теплыми лучами солнца, пробравшимися в комнату через щель между ставнями.
Питер потянулся, открыл глаза и улыбнулся — теперь дорожное приключение казалось ему желанным. Еще один день, и снова в путь — навстречу неведомым местам.
Подойдя к окну, Питер выглянул во двор — там уже вовсю кипела жизнь, на большом очаге готовился завтрак для слуг и охранников, между возами ходил Нух Земанис и отдавал возчикам распоряжения.
Питер понял, что дядя пожалел его и дал поспать, хотя сам, надо полагать, встал еще до рассвета.
Умывшись из фаянсового рукомойника, Питер вытерся мягким, надушенным полотенцем и вышел во двор.
Заметив его, дядя приветливо помахал рукой.
— Сейчас будем завтракать!
Подойдя ближе, он обнял Питера и тут же поделился переживаниями:
— Ночью было сыро, пришлось проверять, как чувствуют себя наши кожи.
— И как же они себя чувствуют?
— Хорошо. Ну, идем на террасу, честно говоря, я проголодался, пока тебя ждал.
Они поднялись на террасу, где подавали еду богатым постояльцам. Поскольку других гостей не было, все внимание слуг было обращено на купца и его племянника.
Первым блюдом оказались плоские белые тарелки с прозрачной жидкостью. Слуга, наряженный в необычный для гостей с севера длиннополый халат из желтого шелка, принес огонь и, скатав из рисовой бумаги два шарика, пустил их плавать в тарелки Нуха Земаниса и Питера, затем поджег их от масляной плошки.
Бумага вспыхнула, и на поверхности жидкости остался только пепел. Заметив удивление на лице племянника, дядя улыбнулся и, когда тарелки унесли, пояснил:
— Эти люди очень ответственно подходят к своему делу, сейчас они проверяли, нет ли на нас проклятия...
— И что же выяснили?
— Бумага горит — значит, пока все в порядке.
— А если бы что-то было?
— Нам бы не подали еду — пришлось бы идти в город.
— Очень весело. — Питер несмело улыбнулся.
— Привыкай, чем дальше на юг, тем больше незнакомого и странного тебе придется увидеть.

5

После завтрака в сопровождении Рудвара и Нимана Питер с дядей отправились в город пешком — требовалось набрать еще десять охранников, поскольку переход от Индзора к Пешехару мог оказаться более опасным.
Город производил странное впечатление: с одной стороны, побеленные стены домов, оранжевая черепица крыш и красные шаровары здешних жителей создавали впечатление праздника, однако Питер ловил себя на желании поежиться, словно откуда-то вдруг возникал пробирающий до костей сквозняк.
Нагруженные арбы, сосредоточенные на дороге ослики и неторопливые прохожие — Питер смотрел на все это как сквозь сон, впечатлений было много, и они дурманили. Лишь усмешка черноглазой девушки заставила его встряхнуться и оглянуться на нее, чтобы оценить фигуру.
Девушка тоже оглянулась и показала Питеру язык.
— Питер, сейчас не время! — не оборачиваясь, позвал дядя. Казалось, и на затылке у него есть глаза.
«Это Рудвар ему сказал», — догадался Питер, догоняя остальных.
Вскоре они остановились возле одного из заведений в самом центре города. У коновязи скучали с полдюжины лошадей и работник сметал в сторону свежий навоз. «Сторожевой кот» — значилось на вывеске, и вырезанный из жести силуэт кота в шляпе салютовал посетителям пивной кружкой.
У двери стояли двое мужчин, они были при оружии, одеты небрежно и довольно богато. Видно было, что деньги у них водятся, но долго не задерживаются. Дядя о чем-то их спросил, они указали на дверь «Сторожевого кота». Нух Земанис, его охранник и Питер вошли внутрь.
В просторном зале находилось человек двадцать мужчин, они вяло переговаривались, глядя на пивную пену в своих кружках. Со всей очевидностью они здесь только убивали время.
Нух Земанис вышел на середину и объявил:
— Мне нужны десять человек для охраны обоза до Пешехара!
Воцарилась тишина, завсегдатаи заведения стали придирчиво рассматривать купца в дорогом синем бархате и малиновой шапочке с брошью в виде золотой птички.
— А большой ли обоз? — спросил один из них.
— Сорок возов!
— Десять человек на сорок возов — мало.
— У меня уже есть своих двадцать.
— А почем заплатишь, хозяин? — отозвался из дальнего угла широкоплечий бородач.
— Пять серебряных рилли, да еще кулеш с мясом.
Снова воцарилась тишина, каждый прикидывал, не маловата ли цена, но по всему выходило, что цена хорошая.
— Если карсаматы налетят — не отобьемся... — заметил кто-то, но его не поддержали.
— Я пойду! — поднялся со своего места бородач.
— И я!
— И меня бери, купец!
Вскоре отряд был собран, Нух записал в свою книгу имена и прозвища новых охранников и сказал им, чтобы шли к постоялому двору. Когда те ушли, спросил Рудвара:
— Ну, как они тебе?
— Жулики, конечно, но ведь они нам нужны для количества — чтобы возможный неприятель испугался.
— Вот именно.
Сделав эти необходимые приготовления, Нух предложил прогуляться по городу.
— Питеру это будет интересно, а мы походим рядом, — пояснил он Рудвару.
Питеру действительно было интересно: в Индзоре помимо нужных всем и каждому ремесленников — столяров, сапожников и портных — имелось множество людей, занимавшихся, по мнению Питера, никчемным ремеслом. Они чеканили серебряную и медную посуду, лепили и раскрашивали глиняные фигурки — без всего этого можно было обойтись, но как же интересно разглядывать все это в лавках!
Особенно Питеру понравился дровосек, державший в руках крохотный топор, и еще рыбак в лодке, но на предложение дяди купить безделушки он, вздохнув, отмахнулся:
— Баловство это, дядя, я ведь уже не ребенок.
— Ну-ну, — усмехнулся Нух Земанис. Его племяннику пошел семнадцатый год.
Немного проголодавшись, они перекусили в небольшой чистенькой таверне, потом зашли в старый город. Улицы здесь оказались уже, а окна домов — меньше. Прохожие попадались редко, а звуки шагов множило громкое эхо.
В какой-то момент Питер отстал от дяди и, заглядевшись на вырезанные в камне узоры, едва не споткнулся о сидевшего у стены нищего.
— Помоги несчастному, мальчик... — проскрипел тот неприятным голосом и протянул руку. Питер попятился.
— Что вам нужно?
— Дай монетку на хлебушек — у тебя ведь есть.
— Есть, — кивнул Питер, не отводя от протянутой руки брезгливого взгляда.
— Ну так поделись, а я тебе про жизнь твою расскажу...
— Я про себя и так все знаю.
— Знаешь, да не все.
— Возьмите просто так. — Питер осторожно вложил в ладонь нищего несколько медных монет.
— Нет, — замотал тот головой. — Просто так не возьму — давай скажу будущее! Задай вопрос, который тебя мучает.
— Но что же меня мучает?
Питер оглянулся на дядю, тот с охранниками уходил все дальше.
«Чего же я хочу, о чем мечтаю? Ну, это просто — я хочу свободы. Свободы от назойливой опеки дяди, свободы от учебы в малкуде».
Он хотел бы стать свободным как птица и путешествовать, самому беспокоясь о пропитании и находя ночлег на обочинах дорог.
— Скажи, это когда-нибудь сбудется — то, о чем я мечтаю? — спросил Питер.
— Быстрее, чем ты думаешь, мальчик.
Нищий улыбнулся беззубым ртом и ссыпал монеты в кожаный мешочек, а Питер развернулся и побежал догонять дядю, подальше от ужасного нищего. Лишь оказавшись рядом с Рудваром, Питер осмелился обернуться, но нищего у стены уже не было, он исчез.
— Вас кто-то напугал, ваша милость? — спросил начальник охраны.
Только тут Питер заметил, что вцепился в пояс Рудвара.
— Нет, это я так... Споткнулся.
— А мы сейчас покажем тебе еще одну достопримечательность города, — произнес дядя, который даже не заметил отсутствия племянника.

6

Нух Земанис пребывал в хорошем расположении духа, а у Питера не шел из головы этот жуткий нищий, исчезнувший так неожиданно. Погруженный в собственные мысли, Питер не заметил, как они вышли на рыночную площадь, где на специальном помосте, перед шеренгой понуро стоявших людей, бегал мужчина в черных шароварах и красной жилетке на голое тело. Он что-то кричал — Питер не сразу разобрал, что именно.
— Посмотрите, этот совсем еще не старый — крепкие руки, широкие плечи и неплохие зубы! Если его хорошо кормить, будет работать на вас еще двадцать лет! Итак, хозяин просит за него двадцать пять рилли!
— Так и быть, возьму за эту цену! — крикнул кто-то из толпы.
— Даю тридцать рилли! — приняли вызов с другой стороны.
— О, целый золотой! — оживился торговец. — Итак, будут другие предложения? Нет? Работник продан!
— Это невольничий рынок? — догадался Питер.
— Да, в Индзоре разрешено владеть рабами, как у нас в Гудбурге — скотом.
На помосте торговались за следующего невольника. Это была девушка со следами кнута на обнаженных руках.
— А вот эта пташка может работать по дому, нянчить детей или рожать, если на то будет воля ее хозяина!
— Что ж он продает такую красотку? Небось не мила была с ним? — подали реплику из толпы.
— Сразу видно — непокорная, вон как он ее исполосовал, — согласился кто-то.
— Два золотых! — объявил продавец, словно не слыша этих рассуждений.
Пока шли торги, Питер не сводил с невольников и их покупателей удивленного взгляда. То, что людей продают как скот, коробило его.
— Дядя, — обратился он к Нуху Земанису и обмер — у купца не было головы! Земанис стоял не падая, а синий кафтан на плечах пропитывался свежей кровью.
Питер стал задыхаться, попятился, и... наваждение прошло.
— Что ты хотел сказать? — спросил Нух Земанис, внимательно глядя на племянника. — Да ты здоров ли?
— Я... я здоров. — Питер перевел дух и дотронулся до лба — должно быть, он слегка перегрелся. — Я хотел спросить, почему здешний герцог позволяет такую дикость? Продавать людей — это нехорошо!
— Не так уж и нехорошо. У меня было множество должников, которые не могли отдать взятые деньги, и их сажали по суду в долговую тюрьму. Какая мне от этого польза? А если бы я мог взять их в собственность, они бы работали на меня и возвращали долг, так что определенный смысл в этом есть. А герцога здесь нет, он и его родственники были истреблены во время войны с императором Рамбоссом Лучезарным, теперь здесь правит его наместник.
— Все равно я не согласен, — упрямо повторил Питер.
— Это юношеская горячность, дорогой мой, когда-нибудь ты поймешь меня.
Они возвратились в доходный двор, и всю дорогу Питер находился под впечатлением от увиденного — говорившего загадками страшного нищего и невольничьего рынка.
А еще это видение, когда дядя оказался без головы и весь в крови...
Питер отнес его на счет усталости.
На постоялом дворе Земаниса дожидалось пополнение, новые охранники уже освоились и подчищали оставшуюся в котле похлебку. Заметив возвращение работодателя, они поднялись, демонстрируя свое уважение.
— Хорошо бы аванс, хозяин... — подал голос один из новичков.
— Получите, но только завтра утром. — Земанис усмехнулся. — А то ведь сами знаете, дай вам сейчас серебра, к утру едва теплыми будете.
— Нуда...
— Это так, хозяин, — не стали спорить охранники, зная за собой такую слабость.
Оставив во дворе Рудвара и Нимана, Земанис с племянником поднялись в апартаменты.
— Перекусить не хочешь?
— Спасибо, дядя, я лучше полежу.
— Ну как знаешь, я поднимусь на террасу — воздух здесь особенный, все время есть хочется.
Оставшись один, Питер достал подаренный кинжал и несколько минут любовался им, невольно представляя, как разит врагов.
«Пусть только сунутся», — пригрозил он мысленно, спрятал кинжал в ножны, снял башмаки и вытянулся на широком топчане, немного более жестком, чем он привык. В Гудбурге все спали на перинах.

7

На другой день с первыми лучами солнца обоз двинулся к южной дороге в объезд Индзора. Над возами, людьми и лошадьми поднималась известковая пыль, и слабый ветер нехотя сносил ее на обочину. Белые дома с оранжевыми крышами остались в центре города, а по окраинам стояли облупленные халупы, среди которых бегали грязные дети.
Навстречу обозу проехал разъезд городских стражников. Равнодушно скользнув взглядами по Питеру и Земанису, они, позевывая, поехали отдыхать после ночного дозора.
С юга подул теплый ветер, он стал усиливаться, и к моменту, когда крыши Индзора скрылись за горизонтом, из собравшихся тучек пролился быстрый дождик.
— Наверное, последний этой весной, — сказал дядя, облегченно вздыхая: его товару дождь был не нужен.
После череды пологих холмов, между которыми вилась дорога, местность изменилась, вдоль обочины потянулись кустарники, а на смену холмам пришли небольшие низинки, где сбивались разбавленные кипарисами и дубравником рощи. В таких местах внимательный Рудвар отправлял в разведку Нимана, и пока обоз тащился до очередной низинки, охранник успевал ее проверить и выехать на дорогу, чтобы призывно помахать рукой — дескать, все в порядке.
Рудвара кажущаяся безмятежность не успокаивала, он приказал зарядить арбалеты, и теперь все сидевшие на обозах наемники были готовы отразить нападение. Питер отметил, что с обозом эти люди ехали не впервые и знали, как себя вести, иногда сходили на дорогу, чтобы размять ноги, или сменяли возниц, пока те отбегали в кусты оправиться.
В обед остановились у большой рощи и стали разводить костер. Один из возчиков принес Питеру орехов.
— Вот, ваша милость, с прошлого года висели — их даже белки не заметили.
— А они не испортились за зиму? Потравишь нас, — заметил Земанис.
— Нет, орехи вкусные, сам я уже много съел.
Оставив орехи, возница ушел, а Питер посмотрел на убегавшую вдаль дорогу и спросил:
— До Пешехара десять дней ехать будем?
— Да, если ничего не помешает.
— А что дальше — за Пешехаром?
— Дорога идет до самого моря.
— До Савойского?
— До него самого.
— А что на море?
— Торговые порты, в них заходят галеры.
— А как галеры ходят — под парусом?
— Под парусам и с помощью живой силы — с веслами.
— Интересно как. — Питер вздохнул: теперь ему хотелось посмотреть море.
От костра с полными плошками разбегались охранники и возчики, они торопились — через полчаса нужно было трогаться. Питер уже начал втягиваться в этот беспокойный ритм, и он ему даже нравился.

Дни в пути были похожи один на другой: подъем до рассвета, завтрак и долгая монотонная тряска, а еще бесконечные нравоучения дяди. Питер уже научился притворяться, что слушает, на самом же деле мысли его были далеко.
На четвертый день нового перехода в глубокой, заросшей молодым лесом балке пришлось перебираться через небольшую быструю речушку. К удивлению Питера, на переправе стоял один из слуг Нуха Земаниса и что-то сыпал в воду.
— Что он делает, дядя?
— Сыплет куриную желчь.
— Зачем?
— Здесь быстрая вода, в такой обитает множество опасных для живых существ духов. Мы сидим на возу, и нам ничего не сделается, а лошади через день-другой могут пасть — вот и приходится их отгонять, этих духов.
Слуга продолжал сыпать в речку желтоватый порошок, а Питер уже другими глазами посмотрел на взбаламученную лошадьми воду — теперь он видел в ней неясные пугающие образы.
Вдоль другого берега речушки разъезжал верхом Рудвар. Иногда он придерживал коня и рассматривал что-то на мягкой глине.
Поскольку выезд из балки оказался достаточно крут, все десять пеших охранников помогали лошадям, выкатывая наверх по одному возу. Последней паре телег еще только предстояло преодолеть водную преграду, и возницы ждали, когда на другой стороне освободится место.
— Давай! — крикнул им Ниман, первый погонщик взмахнул кнутом, и телега двинулась к противоположному берегу, однако неожиданно лошади захрапели и начали шарахаться в стороны, грозя перевернуть телегу.
Рудвар погнал коня в воду, поднялась паника, речку взбаламутили, но общими усилиями животных удалось успокоить. Выяснилась и причина их испуга — течение волокло по неглубокому дну труп.
Захлестнув его бичом за ногу, Рудвар выволок находку на берег.
Ломовые лошади храпели и дико косили глазами — пришлось побыстрее выводить их из балки, привычные ко всему мардиганцы только перебирали ногами.
— Кто это? — спросил Нух Земанис, подходя ближе. Питер из-за его плеча смотрел во все глаза, он еще ни разу не видел утопленников.
— Пару дней назад был еще жив. Белье дорогое — значит, человек не бедный был.
Перевернув тело сапогом, Рудвар обнаружил торчавшую из его спины обломанную стрелу. Выдернув ее, он ополоснул наконечник в воде и показал зазубренное, словно рыбий зуб. жало.
— Карсаматы... — сказал один из пеших охранников, и его слова прозвучали пугающе.

8

С этого момента условия изменились. Двадцать всадников Рудвара были поделены на пятерки, они поочередно уносились то влево, то вправо от дороги, проезжали пару миль и возвращались, чтобы доложить, что все спокойно или об увиденных следах. Судя по этим следам, в округе хозяйничали небольшие отряды карсаматов — по десять-двадцать всадников. То, что это были именно они. сомневаться не приходилось: на подковах их лошадей имелись отличительные знаки в виде цветка степной колючки.
Ночи стали настоящим испытанием, возы приходилось ставить кругом — на случай атаки, люди почти не спали, вслушиваясь в шорохи и держа наготове оружие.
Питер просил, чтобы ему тоже дали меч, но дядя снова вмешался, сказав, что это не их дело.
— Будь спокоен, Рудвар знает свое дело, однажды при Импаке он самолично зарубил двенадцать берберов.
— В прошлый раз, дядя, вы говорили, что берберов было восемь.
— Это не имеет значения, главное — Рудвар надежный человек, а в округе не сыщется и двух десятков карсаматов, те же, кто есть, — лишь трусливые дезертиры.
Прошла очередная беспокойная ночь, и, едва рассвело, Рудвар отправился на разведку. Вскоре он вернулся с хорошей новостью — следы на дорогах попадались только старые.
Времени решили не терять и позавтракать на ходу брынзой, хлебом и водой. Питеру достался вкусный сыр и мутное пиво.
Сначала было страшно, даже дядя забыл про свои нравоучения и настороженно смотрел по сторонам, но когда солнце прогрело воздух и охранники перестали метаться вдоль обоза, все повеселели.
— Видишь, Питер, опасности подстерегают всякого, но лишь тот сумеет их одолеть, кто подготовился к ним надлежащим образом...
Дядя вновь сел на любимого конька и собирался прочесть племяннику очередную лекцию, однако послышался треск кустарника и с правой обочины на дорогу вылетели около десятка всадников. Они с ходу сшибли одного из конных охранников и понеслись прямо к возу Нуха Земаниса. Казалось, ничто не сможет помешать им изрубить купца и его племянника, а затем заняться разграблением обоза, но вот щелкнул арбалет, затем второй, и двое нападавших вылетели из седел.
Еще одного достал мечом с воза охранник — брызнула кровь, и голова отделилась от туловища.
Откуда-то с обочины выскочил на лошади Рудвар и. заслонив собой хозяина, принял бой. Зазвучали мечи, закричали раненые, лошади вставали на дыбы, люди прыгали с возов на всадников.
Это был не единственный очаг битвы, в кустарнике, откуда так вовремя появился Рудвар, Ниман вел бой с еще одной группой грабителей.
Вскоре подтянулись все тридцать охранников, и враг, понеся большие потери, был с позором изгнан. Как только Нух Земанис понял это, он соскочил с воза и помчался вдоль телег, чтобы оценить возможные убытки.
Питер остался на месте, возница, заикаясь от пережитого, пытался ему что-то сказать, но хозяйский племянник его не слышал. Он никак не мог отделаться от этой ужасной картины, когда, разбрызгивая кровь, в воздухе вертелась срубленная голова. Да, это был враг, угрожавший им с дядей смертью, но все же его было жалко.
— Кажется, все благополучно! — выпалил дядя, взбираясь на воз и утирая пот. — Ничего нигде не продырявлено, полога целые, только помяли кое-где.
Подъехал Рудвар, он выглядел спокойным, только его доспехи были забрызганы кровью.
— Мы потеряли двоих человек, ваша милость.
— Кого же?
— Один наш — Зефус, второй индзорский.
— Что ж... — Купец развел руками. — Вероятно, их нужно похоронить?
— Это не займет много времени.
— Тогда поторопитесь, а родным Зефуса я выдам его жалованье, хотя он и не дожил до конца месяца. Да что там месячное — я выдам им двухмесячное жалованье!..
Рудвар повернул коня и поскакал туда, где после битвы разбирали тела — своих и чужих.
— Еще легко отделались, — сказал дядя, промокнув лоб скомканным платком. Он испытывал облегчение от того, что с дорогостоящим товаром ничего не случилось.

9

Своих погибших закопали быстро, чужих бросили на обочине вместе с оружием, их лошади разбежались.
Обоз тронулся, и Питер перевел дух. Только сейчас он вспомнил про свой кинжал — во время нападения его обуял такой страх, что об обороне не могло быть и речи.
Теперь рядом с возом ехали Ниман и еще двое конных охранников из Гудбурга. Помимо мечей с ними были заряженные арбалеты, а на следующей телеге сидел лучник — один из набранных в Индзоре.
— Сиди здесь, Питер, я пробегусь вдоль обоза — мне кажется, вон там, — Земанис махнул рукой вперед, — обвязка ослабла. Если товар вывалится, не будет времени его собирать, сам видишь, что происходит...
Когда дядя убежал, Питер решил расспросить охранников, что они думают о нападении:
— Они больше не вернутся, Ниман?
— Трудно сказать, ваша милость. — Помощник Рудвара оглянулся. — Вообще-то просто так они не отвязываются.
— Но вы ведь набили их полдюжины! Вы победили их!
— Это была только разведка, ваша милость, кто знает, сколько их здесь.
На дереве каркнула ворона, и Питер вздрогнул. Лошади продолжали монотонно кивать головами, волоча нагруженные телеги.
Вернулся дядя:
— Все в порядке, на одном возу приказал перевязать полог, а так все хорошо.
Он запрыгнул на воз и, посмотрев на угрюмого племянника, приободрил его:
— Скоро пойдет открытая местность, там эти мерзавцы не решатся напасть на нас.
Дядя оказался прав: через час кусты вдоль дороги стали редеть и совсем исчезли, уступив место суховатой жесткой траве, она была здесь повсюду. Открытого пространства стало больше.
— Насколько я понял, следов копыт на дороге больше нет? — спросил Нух Земанис.
— Нет, ваша милость, — подтвердил Ниман.
— Значит, эти разбойники остались позади.
Охранник ничего не ответил.
Подъехал Рудвар, его конь тяжело поводил боками — приходилось носиться вдоль обоза, из конца в конец.
— Как наши дела, мы оторвались от них? — спросил Земанис.
— Боюсь, что нет. — Начальник охраны вздохнул и показал бичом вправо от дороги. — Это их тропа — они прошли по ней час назад.
— И сколько же их было?
— Я полагаю, не меньше полусотни.
Нух Земанис замолчал — он выглядел растерянным.
— Но ведь повернуть мы уже не можем!
— Не можем, хозяин, об этом никто не говорит, до Пешехара осталось три дня пути, авось пробьемся.
— Пробьемся, непременно пробьемся!
Они ехали еще около получаса, пока впереди не показалась большая роща, через которую шла дорога.
— Ниман, поезжай туда и заберись на дерево — так, чтобы мы тебя видели. Если увидишь сверху засаду или всадников на дороге, махнешь нам рукой, понял?
— Конечно, понял.
Обоз остановился, и только Ниман поскакал вперед.
Не теряя времени, Рудвар стал раздавать распоряжения на случай, если его помощник подаст сигнал о приближении врага.
Питеру с высоты воза было хорошо видно скачущего всадника. Вот Ниман исчез в зарослях, потом появился уже без лошади и стал взбираться на кряжистый дуб. Заняв удобное положение, он остался стоять на толстой ветке, прижавшись к стволу и глядя вперед, на дорогу. Никаких сигналов он не подавал, и Рудвар приказал двигаться дальше.
— Ну вот, кажется, обошлось, — в который уже раз произнес Нух Земанис.

10

Не обнаружив никакой опасности, обоз въехал в рощу. Она оказалась большой, а деревья в ней — высокими.
Светило солнце, ветра не было, но птицы не пели, как будто их здесь не было вовсе. Скрип колес и звон упряжи отдавались тревожным эхом, однако люди в обозе себя успокаивали — сверху их прикрывал дозорный Ниман.
И вдруг в одно мгновение все переменилось, роша будто ожила, и между деревьев замелькали всадники.
Карсаматы появились как из-под земли, их обученные лошади умели лежать и быстро подниматься, когда следовало идти в атаку.
— К оружию! Занять оборону! — прокричал Рудвар, однако было очевидно, что уже поздно. Нападавших оказалось не менее полутора сотен, с сорока ярдов они начали стрелять из луков, и в воздухе запели десятки стрел. Те со стуком впивались в борта обозов и валили людей наземь.
В ответ защелкали арбалеты, несколько карсаматов полетели кубарем в траву, однако остальные, подбадривая себя криками, в следующее мгновение сошлись с защитниками обоза в рукопашной схватке.
Заметив богатые одежды купца, к нему поскакали пятеро всадников. Первому из них не повезло, его срубил рослый охранник из Гудбурга, однако пока он отражал нападение остальных, стрела с белым оперением вонзилась ему в шею.
Другой охранник увернулся от посланной в него стрелы, но был заколот подоспевшими карсаматами.
Один разбойник на скаку вспорол полог телеги и ловко выдернул штуку шелка.
— Прочь, грабители! Оставь, это не твое! — закричал Нух Земанис, вмиг выйдя из состояния отупения. Его ударили мечом плашмя, и купец упал в пыль, под ноги пляшущих лошадей. Вслед за дядей сдернули Питера, он слетел вниз головой, и его нарядную кипу подхватил прямо с земли один из карсаматов.
Возница забился под телегу в надежде, что его не заметят, однако разбойники выволокли беднягу и стали избивать, валяя в пыли. Питера и Нуха Земаниса, напротив, подняли, чтобы проще было срывать одежду.
Нарядные сюртуки и жилетки были сняты в одно мгновение, даже белье и то, схвативши за ворот, разбойники разорвали, поделив эти тряпки и попрятав в седельные сумки.
Сопротивление еще продолжалось, горстка охранников под предводительством Рудвара упорно пробивалась к хозяину. В этом не было уже никакого смысла, однако начальник охраны действовал с упорством преданного сторожевого пса.
Получив множество ран, он продолжал сносить тяжелым мечом одного противника за другим. Вот он уже с последним помощником, а вот совсем один. Стрелы лязгали по его кирасе, ломались или уходили в рикошет, старый служака был будто заговорен, но, не дойдя всего пары шагов до раздетых и избитых Питера и Нуха Земаниса, Рудвар получил удар мечом и упал как подкошенный. Это послужило сигналом, и разбойники бросились вспарывать на возах полога и разбрасывать товар.
— Что вы делаете! — снова завопил Нух Земанис и, схватив ближайшего из карсаматов за ворот, стал трясти его что есть силы. Кочевник оттолкнул безумного купца, выхватил кривой меч и точным ударом срубил ему голову.
Питер видел это и не видел, он отказывался верить в то, чему оказался свидетелем, все поплыло перед его глазами, и он бессильно опустился на дорогу.

11

Ссадины на теле горели огнем, по щеке из рассеченной брови стекала кровь. Питеру казалось, что мир вокруг него закончился. Роющиеся в грудах растерзанного товара кочевники виделись ему крысами, дерущимися над останками павшего животного.
Внезапно их визг и рычание прекратились. Вдоль разграбленного обоза ехал всадник, выражение лица которого и богатая одежда говорили о том, что он не относится к беспокойному племени простых карсаматов.
Рядовые разбойники с опаской посматривали на этого властного человека, те, кто успел что-то схватить, бросили добычу на землю.
Воспользовавшись этой заминкой, израненный Рудвар поднялся на ноги и из последних сил стал наносить удары опешившим врагам.
— Беги, Питер! Беги!
Этот приказ не отрезвил мальчишку, однако пробудил в нем желание спастись. Вскочив, он рванулся в лес, не чувствуя под ногами колючек и не до конца понимая, куда бежит. Продравшись сквозь густой кустарник, Питер свалился в песчаный овраг и, лишь ощутив под ногами влагу, перевел дух и огляделся.
С обеих сторон возвышались крутые, оплетенные корнями обрывистые берега. О том, чтобы быстро выбраться, не могло быть и речи, а погоня, должно быть, шла уже по пятам.
Разглядев меж свисавшими корнями углубление в обрыве, Питер решил, что пока сгодится и такое убежище.
Тем временем предводитель карсаматов со скукой наблюдал за тем, как его соплеменники добивают ожившего вдруг гуира. На этот раз для верности ему отсекли голову, и двое кочевников поднесли ее предводителю на щите.
Посмотрев на закрытые глаза, залитую кровью черную бороду и множество старых шрамов, предводитель произнес:
— Славный был солдат, похороните его вместе с головой — он этого заслужил.
— А что делать с купцом, эрмай Теллир?
— Хорошо бы бросить его шакалам, но мы не должны оставлять на дороге следов. — Теллир обернулся и позвал: — Арнух!
От сваленных в кучу трупов поднялась сгорбленная фигура и странной походкой, словно на носочках, зарысила к хозяину.
Это был эртадонт — существо из сумеречного мира. Теллир купил его у эберийского колдуна, отдав взамен пятнадцать девственниц для жертвенных ритуалов. Арнух был верен, как собака, ему требовалась свежая кровь, а там, где проходил Теллир, ее всегда хватало. Вот и сейчас, когда хозяин оторвал эртадонта от пиршества, волчья пасть и когти существа были окрашены кровью.
— Найди мальчишку, Арнух, он убежал в лес.
Эртадонт зарычал и недовольно потряс головой. Запряженные в возы лошади испуганно заржали и попытались вырваться из упряжи, карсаматам стоило труда удержать их.
— Знаю, что ты еще не насытился, но мальчишку нужно вернуть — мне дорог каждый пленник, эти ослы и так всех перебили. Вперед, Арнух, найди его, и тогда сможешь продолжить...
Чудовище еще раз встряхнуло головой и, легко перемахнув через воз, побежало в лес.
— Вы трое — идите за ним! — приказал Теллир, и карсаматы с опаской последовали за Арнухом.
Питер стоял под навесом из сплетенных корней, и в голове его носились обрывки бессвязных мыслей. Он был слишком потрясен, чтобы принимать какие-то решения.
Под ногами проскользнула черная змейка, но Питер ее не заметил. Его тело сотрясала мелкая дрожь, ноги подгибались от усталости, хотелось проснуться, чтобы увидеть в окне солнце и посмеяться над ночными страхами, однако ночь и не думала заканчиваться.
Послышался шорох осыпавшегося песка, потом тяжелые шаги. Питер затаил дыхание. Откуда-то потянуло падалью, да так сильно, что он почувствовал приступ тошноты.
Совсем рядом раздался низкий утробный рык, и в убежище Питера заглянула страшная рожа. Обнажив клыки, чудовище ударило по сплетенным корням когтистой лапой.
«Ну и ладно, скорей бы уж...» — смирился Питер, ожидая жгучего удара когтями-лезвиями.
— Пошел! Пошел, тебе говорят!
— Уходи, хватит! — закричали рядом на два голоса. Чудовище взревело и резко повернулось, чтобы отогнать назойливых карсаматов, однако они знали, что с ними будет, если эртадонт сожрет пленника. Наконечники трех копий были нацелены в морду чудовищу, и оно было вынуждено отступить. Какой смысл драться, если на дороге десятки растерзанных трупов? Монстр подпрыгнул и по корневищам выбрался из оврага.
— Эй ты, выходи скорее, знаешь! — приказал Питеру один из воинов, но тот отрицательно замотал головой, забиваясь в глубь пещеры.
— Выходи, дурак-собака, если этот вернется — тебе несдобровать, знаешь! — крикнул второй.
— Выходи, знаешь! Все равно вытащим!
Питер понял, что упрямиться бессмысленно, и выбрался наружу.

12

Его привели на дорогу. Все товары, что были сброшены на землю, карсаматы вернули на возы и увязали как могли. Трупы оттащили в рощу — подальше от дороги.
Питера подвели к Теллиру. Тот посмотрел на дрожащего подростка, размышляя, тащить ли его с собой или убить прямо здесь — уж больно он был тщедушен и мог не выдержать дороги.
— Где его одежда?
Карсаматы переглянулись, боясь отвечать.
— Снимите одежду с убитых, нужно его одеть.
Воины бросились исполнять приказ и притащили перемазанный в крови кафтан, такие же штаны и башмаки, в которых хлюпала кровь. Впрочем, Питер не обратил на это внимания — ему приказали одеться, и он оделся. Потом его присоединили к группе уцелевших пленников — всего их набралось двенадцать.
— Все! Трогай! — крикнул Теллир, и занявшие места возниц карсаматы стали подгонять лошадей гортанными выкриками.
Как проехал обоз, погнали пленников. Их охраняли четверо конных воинов с длинными пиками, которыми они кололи всякого, кто, забываясь, выходил на обочину дороги.
Поначалу от всех этих потрясений Питер не мог осмыслить происходящего, но от ходьбы стал приходить в себя.
Теперь он видел, что идет среди таких же, как он, избитых и оборванных людей, а рядом, неприязненно поглядывая на гуиров, едут карсаматские всадники.
Когда выходили из рощи, Питер посмотрел туда, где на толстой ветке должен был находиться Ниман, забравшийся туда для предупреждения о приближении врагов. Он и сейчас был там, намертво приколотый к стволу тремя стрелами.
Питер пошевелил плечами. Выданный ему кафтан оказался велик, но это не мешало, даже наоборот — в него можно было закутаться, когда наступит ночная прохлада. Штаны спадали, их то и дело приходилось подхватывать, но и с этим можно было смириться, а вот великоватые башмаки натирали ноги. Питер привык к обуви из мягкой кожи, а не к этим колодкам, он уже начинал прихрамывать.
«Если будут гнать до самого Пешехара, я сотру ноги в кровь, и меня прирежут», — догадался он. Конвоиры выглядели неприветливо, и просить их о чем-то было страшно, однако купеческий расчет подсказывал Питеру, что раз самый главный разбойник приказал его одеть, значит, он хоть чего-то стоит.
Решив все же рискнуть, Питер стал перемещаться на край дороги, понемногу тесня товарищей по несчастью. Одни с удивлением, другие с неудовольствием пропускали его и продолжали идти, угрюмо глядя под ноги.
— Прошу прошения, ваша милость, — обратился Питер к ближайшему конвоиру.
— Назад, пошел назад, дурак-собака, знаешь! — Всадник взмахнул плетью и ударил Питера через спину, попутно досталось кому-то еще.
— Не зли их, щенок, нас же всех из-за тебя перебьют! — зашипели на него.
— У меня стерты ноги, ваша милость! — не сдавался Питер, обращаясь все к тому же конвоиру. — Я не ухожу с дороги — я только прошу меня выслушать.
— Какое мне дело, дурак-собака! Можешь хоть подохнуть тут, знаешь! — ответил карсаматский воин и плюнул в наглого пленника.
— Боюсь, это не понравится вашему хозяину! — ввернул Питер, ожидая нового всплеска злобы и, возможно, побоев, однако конвоир задумался. Он обменялся несколькими фразами на своем языке с другими карсаматами и пришел к какому-то решению.
— Эй ты! — Конвоир ткнул плетью одного из людей, нанятых в Индзоре. — Ты ведь солдат, знаешь?
— Солдат, — кивнул тот.
Конвоир выдернул из седельной сумки чью-то окровавленную рубашку и бросил ее наемнику.
— Возьми, знаешь, сделай мальчишке обмотки, чтобы башмаки сидели хорошо.
— На ходу?
— Стой! — скомандовал конвоир, и пленники остановились. — Давай скорее, знаешь, времени мало.
Солдат умело разорвал рубашку, велел Питеру снять башмаки и затем ловко замотал ему ноги половинками рубашки — получилось что-то вроде толстых носков.
— Одевай.
Питер обулся, было очень хорошо и удобно.
— Спасибо, ваша милость.
— Не за что. Запомнил, как я мотал?
— Старался, но, боюсь, у меня так не получится.
— Ничего, как остановимся на ночлег, покажу еще раз.
Вместе с Питером остановкой воспользовались и другие пленники. Кто-то порвал на обмотки свою рубашку, другим бросили какое-то тряпье конвоиры.
Заметив остановку, подъехал самый главный разбойник, Питер стал с интересом его разглядывать.
— Что случилось? — строго спросил он. — Почему встали?
— Это я остановил их, эрмай Теллир. Эти неумехи, знаешь, уже стерли ноги, я отдал им несколько рубашек, чтобы сделали себе обмотки, — вам ведь нужны здоровые пленники?
Сказав это, инициативный карсамат замер, ожидая решения Теллира: оно могло оказаться каким угодно.
— Ты правильно сделал, они должны дойти до Датцуна.
Поймав на себе взгляд мальчишки, Теллир ударил его плетью, но не сильно — чтобы не покалечить. Невольник упал и закрыл голову руками.
— Не смей смотреть на меня, червь, — прошипел Теллир и, дав лошади шпоры, поскакал в голову обоза.
Словно его страшная тень, мимо промчалось чудовище, что едва не сожрало Питера в овраге. Эртадонт подпрыгивал на бегу и постоянно нюхал воздух, иногда срывался и уносился куда-то к горизонту, но стоило хозяину позвать его — чудовище было тут как тут.

13

Когда главный разбойник ускакал, охранник из Индзора помог Питеру подняться.
— Пошли, пошли вперед, знаешь! Отдых кончился, дурак-собака! — стали подгонять конвоиры.
Питер дотронулся до головы — из небольшого рубца от кнута сочилась кровь, к тому же вздулась шишка.
— Он пожалел тебя, — негромко сказал бывший охранник.
— Почему вы так решили?
— Зови меня Эрик.
— Почему ты так решил, Эрик?
— Мы ему нужны, ты ведь сам об этом догадался.
— Да, догадался. Только почему нас все время бьют?
— Чтобы мы их слушались. Зато как доберемся в Датцун, пару дней нас будут кормить как скот на убой.
— Зачем?
— Чтобы подороже продать.
— А нас будут продавать?
— А зачем, ты думаешь, нас оставили в живых? — Эрик усмехнулся. — Ради красивых глаз?
— Мы станем рабами?
— Это лучше, чем смерть.
Питер кивнул. От удара плетью гудела голова. Он дотронулся до места удара и посмотрел на ладонь.
— Кровь — это не страшно, — успокоил его Эрик. — Кровь сейчас остановится, и шишки не будет.
Они шли еще часа три, и ничего вокруг не менялось: все те же рощи, холмы, жесткие травы. Когда солнце прошло полуденную отметку, обоз неожиданно остановился в одной из небольших рощиц с кривыми рахитичными деревцами.
Пользуясь случаем, пленники сели отдыхать, кто-то заговорил о еде. Питер подумал, что закусить было бы не лишним, но особенно ему хотелось пить.
Они ждали не слишком долго, послышался стук копыт, и к пленникам подъехал сначала Теллир, а затем еще один всадник. Ломая ветки, подобрался эртадонт и встал поодаль, роняя из пасти клейкую слюну.
Наученный горьким опытом, Питер не поднимал на Теллира глаз, однако, приметив герб на седле, невольно поднял глаза на второго всадника. Это был офицер императорской армии! Это было спасение!
— Сэр! Сэр, спасите меня, я Питер Фонтен — племянник Нуха Земаниса, купца из Гудбурга! Спасите меня, сэр, я заплачу вам — мой дядя очень богат!
Офицер брезгливо отмахнулся, и его лошадь попятилась. Теллир в этот раз не стал наказывать бестолкового пленника лично.
— Дайте ему двадцать плетей, но так, чтобы он мог идти! — приказал он и поехал прочь. Конвоиры кинулись исполнять приказ.
Несмотря на сопротивление, Питера повалили на землю, задрали кафтан и стали бить по спине плетьми. Пленник крепился, но на пятнадцатом ударе потерял сознание и не видел, как Эрик оттолкнул конвоира, чтобы тот в горячке не забил мальчишку.
— Уйди, шакал, убью! — заорал конвоир, выхватывая кривой меч.
— Твой эрмай сказал, что он должен ходить, а ты его забьешь до смерти!
Карсамат выругался, но отступил и взобрался в седло.
Питер пришел в себя, и ему помогли подняться.
— У меня... спина... огнем горит...
— Да уж, парень, напросился ты.
Обоз снова тронулся, и за ним двинулись пленники. Поначалу Питера поддерживали, но потом он пошел сам.
Примерно через час, спустившись в низину, обоз остановился у лесного озера. Карсаматы стали поить лошадей, в том числе и ломовых. Потом подвели к воде пленников. Попив воды, Питер почувствовал, что начинает замерзать, даже ссадины на спине перестали гореть.
— Я мерзну, Эрик, — удивленно произнес он.
— После плетей такое бывает, но тебе досталось не так сильно — в дороге все пройдет.
— Эй вы, пойдем рубить чакан! — Конвоир подошел к пленникам и выбрал двоих.
— Куда это они? — спросил Питер.
— Думаю, нас кормить собираются.
— Чем?
— Сейчас увидишь.
Выбранных пленников конвоир подвел к густым зарослям какого-то камыша и, дав одному из них нож, приказал срезать толстые стебли. Второму были велено принимать пучки и укладывать на траву.
Набрав две огромные вязанки, работники принесли их к остальным и разделили на всех. Питеру досталось пять толстых стеблей.
— Смотри, как это делается.
Эрик стал снимать со стебля слой за слоем, пока не осталась молочно-белая сердцевина в палец толщиной, длиной в фут, по вкусу она напоминала что-то среднее между каштаном и капустным листом. Привередничать не приходилось, и Питер с удовольствием сжевал все пять выделенных ему стеблей, сразу почувствовав прилив сил.
Обоз начал движение, пленников погнали дальше.
— Ты видел, Эрик, это был офицер императорской армии!
— Что тебя удивляет?
— Но ведь он должен был арестовать этих разбойников! Однажды в Гудбурге поймали главного городского вора, он был настолько важен, что за ним приезжал большой конвой из императорских солдат и одного офицера, мундир на офицере был точно такой. Я был уверен, что он мне поможет!
— Да заткнитесь вы! — зашипел один из пленников. — Мало тебя учили, щенок? Опять треплешься?
— Ладно тебе, Биркамп, — осадил его Эрик. — Мальчишка еще жизни не видел, все за него решал дядя, а теперь он остался один.
— Ну и нянькайся с ним сам, а другим неудобства не доставляйте! — Биркамп покосился на ехавшего по обочине всадника. — И так в дерьме по уши...
С севера подул ветер, он подгонял идущих на юг пленников, как будто хотел поскорее от них избавиться. Местность постоянно менялась — пустоши чередовались с кустарником и редкими рощами, встречного транспорта или путников не попадалось.
Один раз миновали заброшенный с прошлого года шалаш, еще попался опорный форт императорских солдат, державших под контролем торговые пути. Теперь здесь никого не было. Поднимаясь на носки, Питер пытался заглянуть в пустые бойницы.
— Еще рано, никого здесь нет, — сказал Эрик.
— Откуда же тогда офицер взялся?
— Не знаю, — пожал плечами Эрик. — Наверно, у него здесь дополнительный заработок.
— Я его запомнил, я его хорошо запомнил, — со мстительными нотками произнес Питер.
— Молчи об этом, а то и до беды недалеко.
На ночлег отряд карсаматов остановился, когда сгустились сумерки. Место выбрали между двумя холмами, под защитой молодых дубков. Один из конвоиров принес толстую веревку и начал по очереди вязать всем пленникам ноги. Он быстро вертел хитрые петли, и невольникам оставалось только совать в них ноги, потом следовал резкий рывок — и вязалась петля для следующего.
Когда затягивали ноги Питеру, он вскрикнул от боли, и конвоир довольно засмеялся.
— А как же нам теперь по нужде? — обратился к нему подросток.
— Вставай и делай, дурак-собака, чего спрашиваешь?
— Ты уж тогда ссы подальше, — пригрозил Биркамп. — Нальешь на меня — башку отверну...
— Заткнулся бы ты, — предложил ему Эрик. — Что-то я слишком часто стал тебя слышать.
— А что ты мне можешь сделать, лягушка индзорская, твоих дружков здесь больше нету.
— Ладно, Биркамп, — вдруг сменил тон Эрик. — Ты погорячился, я погорячился — извини.
— Да ладно. — Здоровяк отвернулся, поудобнее устраиваясь на земле, и быстро уснул, сотрясай землю своим храпом.

14

Карсаматы расположились чуть выше пленников, разожгли на склоне костер, чтобы при свете лучше их видеть. Дозорных поставили на вершине холма, правда, было непонятно, что они там в темноте могут разглядеть.
Несмотря на неудобство и отсутствие привычки ночевать на голой земле, Питер спал хорошо, лишь изредка вываливаясь из сновидений, когда перекликались часовые или рядом проходил Теллир.
К утру стал мерзнуть, однако великоватый, с чужого плеча кафтан очень помог, им удалось обернуться почти дважды.
— Вставай! Вставай, знаешь, дурак-собака! — стали кричать охранники, когда еще не рассвело. Питеру как раз снился страшный сон, будто великан в два человеческих роста поймал его за ноги и, держа вниз головой, сильно встряхивает, что-то при этом крича. Питер пытался вырваться, но у него ничего не получалось, а проснувшись, обнаружил, что самый злой из конвоиров дергает веревку, на которую были нанизаны пленники, и кричит:
— Вставайте! Вставайте, шакалы-собаки, знаешь!
Когда ему надоело это развлечение, он швырнул конец веревки на землю и потребовал, чтобы пленники распутывались сами.
Питер не был знаком с кочевыми узлами, и у него ничего не вышло, но Эрик быстро развязал петли на своих ногах и помог Питеру.
— Где можно отлить, ваша милость? — спросил кто-то из пленников.
— Отливай в штаны, знаешь! — ответил конвоир, и все карсаматы дружно рассмеялись, потряхивая нечесаными головами.
Пока кочевники ловили спутанных лошадей, пленники дружно справляли нужду.
Питер осторожно повел плечами. Под утро опустился туман, и вся одежда оказалась сырой от росы, непривычные к ходьбе ноги болели, а исполосованная плетьми спина саднила. Тем не менее он чувствовал в голове ясность и понимал, с кем, куда и зачем идет, — он трезво осознавал свое положение и был благодарен помогавшему ему Эрику.
— Не простудился? — спросил тот. — В дороге это самое дрянное.
— Нет, даже сам удивляюсь.
— Пошли, знаешь, шакал-собака! — закричал один из конвоиров, взмахивая для острастки плетью.
Пленники двинулись по склону к дороге, где стоял ночевавший здесь обоз. Ломовые лошадки как ни в чем не бывало встряхивали длинными гривами, им было все равно, кто теперь их хозяин.
Обоз тронулся, и следом за ним погнали пленных.
Пока взошло солнце, мимо неоднократно проезжал Теллир. Питер старался не смотреть в его сторону, но чувствовал на себе тяжелый взгляд хозяина.

Еще до обеда они вышли к развилке. К удивлению Питера, обоз продолжил движение на юг, а Теллир и конвоиры с пленниками свернули налево.
Получив от хозяина какую-то команду, эртадонт унесся в сторону большой рощи и больше не появлялся.
— Куда это мы? — негромко спросил Питер.
— В Датцун, невольничий рай, — ответил Эрик.
— А обоз?
— Обоз пойдет в Пешехар, как и планировал твой дядя, там за товар дадут самую большую цену.
— Сволочи...
— Ругайся не ругайся — ничего уже не сделаешь.
— А каково быть рабом? — спросил Питер после небольшой паузы.
— Ты что, ни разу рабов не видел?
— Не видел, наш герцог не велит торговать людьми.
— Ах, ну да — ты же из Гудбурга. Ну в общем... это зависит от того, к какому попадешь хозяину. Бывает, что рабы живут не хуже вольных, а бывает, что и месяца не вытягивают.
— Да ты что? — ужаснулся Питер.
— Именно поэтому главное — приглянуться хозяину.
— А что для этого нужно делать?
— Хорошо выполнять положенную работу.
— Но я ничего не умею делать — у дяди было много слуг!
— Значит, будешь учиться... Только ты не думай сейчас об этом, голову сломаешь, а толку — чуть. Может, тебе повезет и попадутся добрые люди, выкупят тебя и сразу дадут волю.
— Такое бывает? — Глаза Питера засветились надеждой.
— Люди рассказывают, значит, бывает. Придет на торги какой-нибудь блаженный богач, купит десяток невольников да и даст им вольную, чтобы поминали его добрым словом.
— Эх, хорошо бы...
Питер надолго замолчал.
— Брешет он тебе, а ты уши развесил, — вмешался угрюмый Биркамп. — Рядом с Датцуном море, значит, все попадем на галеры.
— Будет тебе про галеры-то! — раздался сзади недовольный голос. — Накаркаешь еще, тупая башка.
— Чего ты сказал? — обернулся Биркамп.
— А то и сказал — тебе хочется на галеры, ну так и поезжай, а другим, может, пожить еще охота.
— Эй вы, перестань орать, знаешь! — крикнул охранник. Свистнула плеть, и на голову Биркампа обрушился удар. Тот взвыл и, поскольку не мог ответить конвоиру, бросился на собрата по несчастью — суховатого пожилого наемника из Индзора. Несмотря на разницу в весе, завязалась драка, конвоиры заработали плетьми, полосуя всех подряд, пленники расступились, и на земле остались только молотящие друг друга соперники.
— Если сейчас же не подниметесь, лично отрежу вам головы... — прозвучал властный голос Теллира. Драчуны вскочили и испуганно уставились на хозяина.
Питер осторожно скосил глаза и увидел красивого, невиданной светлой масти коня, сапоги с золотой вышивкой и острые шпоры — так близко Теллир к нему еще не подъезжал.
— Еще подобное затеете, зарежу!
Сказав это, Теллир развернул коня и поехал по дороге.
— Вперед, гуирские свиньи!
— Вперед, шакал-собака, знаешь! — заорали конвоиры, подгоняя пленников.

15

Дорога до Датцуна заняла еще трое суток, и последние из них оказались самыми трудными, поскольку идти пришлось через Савойскую пустыню. Вокруг были только известковые скалы и белая глина, дорога вилась между провалами в потрескавшейся земляной корке, здесь не росли даже колючки, сопутствовавшие пленникам последнее время.
Не летали птицы, не ползали змеи и даже муравьи, а накануне у солоноватого ручья их предупредили, что воды не будет целые сутки. Пришлось напиваться впрок. Там же, у ручья, дали по две пригоршни сероватой муки. Питер был голоден и хотел быстро проглотить ее с водой, но Эрик остановил его.
— Так нельзя, — сказал он.
— А как надо? — Питер уже знал, что советами Эрика пренебрегать не следует.
— Для начала нужно собрать сухой травы.
И, отдав на сохранение Питеру завернутую в лопух порцию муки, Эрик быстро собрал пучок сухой осоки. Потом размочил ее в воде и принялся измельчать руками. Еще раз перетерев с водой, разделил траву на две части и одну передал Питеру.
— Разведи свою муку водой, чтобы получилось тесто, а потом все это смешай с травой.
— И что потом?
— Потом это можно съесть.
Питер сделал как велел Эрик и принялся поедать порцию. Еды стало больше, он почувствовал, что наполнил живот.
— Ну и зачем нужно было все перемешивать? Чтобы наесться?
— И это тоже, но сырая мука — тяжелая еда, в дороге может неправильно в брюхе лечь, станет разливать желчь, икота замучает.
— Ты так много знаешь, Эрик. Откуда это?
— Из жизни, мне пришлось через многое пройти, прежде чем я стал наниматься в охранники.
— А кем ты был раньше?
— Наемничал.
— Воевал за деньги?
— Да.
— А кем был до этого?
— Вором.
— Вором? — удивился Питер. — Ты таскал из карманов кошельки?
— Нет, у нас была шайка, и мы грабили тех, кто выезжал из города, подстерегая их в полумиле от крепостной стены. Мне тогда было столько же лет, сколько тебе.
— Почему же ты пошел в воры? Что на это сказали твои родители?
Эрик грустно улыбнулся.
— Мать я не помню, а отец всегда пил, опускаясь все ниже. Была старшая сестра, но, уехав на заработки, так и не вернулась. Либо совсем сгинула, либо тянет где-то невольничью лямку.
— А что было потом?
— Потом на нас сделали засаду люди тамошнего барона, связали и вывезли в лес, где всех, кроме меня, повесили. Мне дали шанс, поскольку я оказались самым молодым, сказали — вот тебе полчаса, а потом мы с собаками идем по следу, сумеешь оторваться — будешь жить, не сумеешь — повесим рядом с дружками.
— И как же ты?
— Там был большой пруд, я забрался в самую тину и укрылся среди зарослей камыша. Там и просидел три дня, пока меня искали. Когда охотники пытались прочесывать заросли, погружался под воду и дышал через камышинку.
— А чем же ты питался?
— Чаканом.
— Теперь понятно, откуда ты так здорово умеешь его чистить.
— Да уж, наловчился.
— А скажи, Эрик, тебя секли?
— О, много раз!
— А где же?
— На военной службе. Там наказывают за всякую провинность, бичами, розгами, плетью.
— И все это ты испытал на себе?
— Пришлось, приятель. Но и ты неплохо начал.
— Да уж. — Питер пошевелил плечами, и ободранная спина отозвалась жгучей болью.

Питер вспоминал этот разговор, когда они уже плелись по Савойской пустыне. Конвоиры то и дело прикладывались к бурдюкам с водой и обильно потели, давали слизнуть влагу с ладони лошадям, иногда смачивая им головы между ушей, а изнывающим от жажды и жары невольникам оставалось только терпеть.
Очень кстати по дороге попалась одинокая скала, и Теллир разрешил передохнуть в ее тени.
— Хорошо идем, — сказал Эрик, когда они с Питером опустились у прохладной стены.
— Что значит хорошо? — Питер с трудом переводил дыхание, казалось, что язык присох к небу. Панамы, которые невольники соорудили из речных лопухов, высохли и рассыпались, приходилось защищать голову чем попало — многие рвали рубахи.
— Никто не умер, обычно пятая часть остается на дороге, а у нас нет даже больных.
— Это потому, что хозяину деньги нужны и он не велит нас бить, — пояснил кто-то.
— Нас всего-то дюжина, — пробурчал Биркамп. — А была бы сотня, лупили бы почем зря.

16

Когда солнце стало садиться, едва передвигавшие ноги пленники наконец увидели силуэты приземистых построек. Потянуло дымом очагов, лошади конвоиров встрепенулись и пошли бодрее, однако успеть к окраине Датцуна засветло не получилось, солнце село, и спустилась темнота. Тем не менее ехавший первым Теллир уверенно держал курс на огоньки масляных светильников.
— Дошли, хвала небу, — произнес кто-то.
— Эй вы, собаки-шакалы! Встать плотнее, знаешь! Если кто побежит — остальным головы срубим, знаешь! — пригрозил конвоир, однако никто сбегать в ночи не решался, ведь вокруг все еще была пустыня.
Появилось эхо от стука копыт — невольников гнали по узкой улице, ограниченной с обеих сторон высокими глинобитными заборами. Теллир остановился, слез с лошади и, подойдя к воротам, несколько раз ударил по ним кулаком.
Вначале никакого ответа не последовало, но затем послышались шаркающие шаги, ворота со скрипом отворились, и в проеме заплясал слабый огонек светильника. Теллир обменялся с незнакомцем несколькими фразами, ворота распахнулись шире, и предводитель первым вошел во двор, ведя в поводу лошадь.
— Пошли! Пошли скорее, собака-шакал! — стали кричать конвоиры, тыкая пленников в спины. Спотыкаясь в темноте, они вошли во двор, человек со светильником открыл дверь в сарай, куда и загнали невольников.
В сарае оказались сухие глиняные полы и, самое главное, царила приятная прохлада.
Дверь закрыли, но ненадолго, скоро явились двое охранников с зажженным факелом и пересчитали пленников.
— Воды бы, ваша милость, — выразил Эрик общие чаяния.
Охранник зло на него посмотрел и, выйдя из сарая, буркнул:
— Будет вам вода, собака-шакал.
И действительно, вскоре он вернулся с полным бурдюком, поставив его у двери. Все было кинулись к нему, но Эрик остановил беспорядок:
— Стойте! Будем пить по десять глотков!
— А кто ты такой, чтобы командовать? — начал злиться Биркамп.
— Я хочу, чтобы до утра дожили все и чтобы в толкучке мы не раздавили бурдюк. Я буду раздавать воду, но пить буду последним.
Все согласились с доводами Эрика, и он велел построиться у стены и на ощупь давал сосок бурдюка, а все вместе считали количество глотков.
Досыта пленники не напились, но жажду утолили все, можно было ложиться спать. Питер и Эрик выбрали место в углу и быстро заснули. Питеру снова снились великаны, а проснулся он от брани вечно злых конвоиров — требовалось вставать и выходить во двор.
Потягиваясь, невольники появлялись во дворе, озираясь по сторонам. В этот день их разбудили не слишком рано, поскольку спешить было некуда. Солнце уже поднялось над горизонтом и красило глиняные стены оранжевыми лучами.
— Слушайте меня внимательно, знаешь! — Охранник прервался, чтобы поймать за пазухой блоху, и продолжил: — Если кому надо облегчиться, собака-шакал, иди туда. — Он указал на отгороженный стеной закуток. — Вода в большом кувшине, там, у стены, знаешь. Будете черпать ковшом, и чтоб порядок был, собака-шакал!
— А сколько можно пить? — спросил кто-то.
— Сколько нальется в твой живот, знаешь. — Конвойный усмехнулся.
— Прямо сейчас можно?
— Можно сейчас.
Толкаясь, пленники стали толпиться у обложенного саманными кирпичами кувшина, такого большого, что в нем мог поместиться человек.
Трое конвоиров благодушно на это взирали, лишь позевывая и почесываясь. Когда невольники напились, старший из конвойных продолжил объявления:
— Значит, так, всем надо почиститься, знаешь. А еще бриться надо, собака-шакал. Воду тратить понемногу, знаешь.
— А чем бриться?
— Я нож дам острый, знаешь.
Питер с Эриком отошли в сторону и, присев, стали разматывать обмотки.
— Ну вот, я же говорил, что будут откармливать, чтобы мы на торгах хорошо выглядели.
Принесли блюдо с высокой стопкой черствых лепешек, пленники побросали бритье и стали делить еду.
— Не толкайтесь, собаки-шакалы, сейчас еще принесут, знаешь! — прикрикнул старший конвоир, и действительно его помощники принесли еще лепешек, а потом и целый мешок высохшего прошлогоднего инжира.
— Живем, братцы! — воскликнул подобревший Биркамп.
После еды зачастили на яму, даже очередь образовалась, но потом все вернулись к стирке и бритью.
Питеру удалось счистить с башмаков свернувшуюся кровь, а еще под руководством Эрика он выстирал обмотки. Когда наступила жара, все спрятались в сарай — там все еще было прохладно, к обеду выспались и снова стали пить воду, жевать лепешки и инжир, а они все не кончались.
Эрик побрился, Питеру это еще не требовалось.
На другой день все повторилось — много воды, много еды. В обед во дворе появился Теллир, конвойные построили пленников, и хозяин остался доволен видом товара.
На сытый желудок о плохом думать не хотелось, все надеялись, что они еще сумеют устроить собственную жизнь.

17

На третий день пребывания в Датцуне невольников подняли рано, еще только занимался рассвет. Приказали умыться, напоили горчим чаем с лепешками и стали вязать за руки на одну веревку.
Увязав, вывели гирлянду на улицу, и в сопровождении конного Теллира и пеших конвойных двинулись на городской рынок.
Город только просыпался, из ворот на узкие улочки выходили закутанные в разноцветные ткани женщины. Заметив вереницу невольников, они замирали и провожали их долгими взглядами. Поскрипывая, проезжали телеги, запряженные волами, лошадьми, а то и ослами. На более значимых, центральных улицах на невольников никто не обращал внимания, здесь это было не в диковинку.
Питер вспомнил, как наблюдал птичников, несших на базар в Гудбурге клетки с курами, здесь таким же товаром были люди.
Вскоре стало понятно, где находится рынок, — туда стекалось все больше торговцев. Женщины несли на головах стопки сыров, углежоги сгибались под тяжесть огромных мешков со своим товаром, горшечники катили тележки с глиняной посудой, с грузом свернутых ковров семенили бессловесные ослики, не обращая внимания на понукания хозяев.
Вскоре прибыли на рынок, огороженный, как и все дворы в городе, глинобитной стеной. Справа от входа торговали всякой всячиной, начиная с фиников и заканчивая оружием, слева продавали лошадей и крупный рогатый скот, а чуть дальше на помосте — людей.
Когда Теллир привел своих невольников, на помосте было пусто, не было и глашатая, руководившего торжищем, однако две партии рабов уже смиренно дожидались своей участи. В одной связке было пятеро рослых, добротно одетых мастеровых людей, в другой целых двадцать, но комплекцией пожиже и в плохой одежде.
— Эрик, а в хлеву хорошо работать? — негромко спросил Питер.
— Это как устроишься, может хорошо оказаться, а может и каторга. Тебе работать приходилось?
— Никогда. — Питер вздохнул. — Дядя старательно направлял меня на купеческую стезю, а если бы не ограничивал, может, я научился бы доить коров. Или там дрова рубить...
— Научишься, дело не мудреное.
Теллир сошел с лошади и приказал поставить невольников вдоль стены.
Одновременно с рабами на рынок доставляли лошадей и коров, их размещали в загонах у другой стены, там уже появились первые покупатели, заводя с продавцами неспешные разговоры.
На другой половине рынка уже вовсю сновали люди, в основном слуги, которым требовалось принести продукты к завтраку. Корзинки, клетки, чепчики, платки — Питер видел, как на той стороне бьет ключом настоящая жизнь, а здесь все молчали, словно на погребении.
Оглядевшись, он заметил на стене надпись на яни: «Прощай, Са...» — и все. С кем прощался невольник — с Сандрой? С Самюэлем? Должно быть, его позвали на помост и он не успел дописать. Где он сейчас — жив или давно сгинул на чужбине? Питер почувствовал, как к горлу подкатывает комок, хотелось прекратить все это и запереться в своей просторной комнате в доме дяди. С каким бы удовольствием он сейчас решал задачки в малкуде, пусть даже они и были совершенно неинтересны!
За то время, пока ждали начала торгов, прибыли новые невольники. Двое на телеге, связанные по рукам и ногам — видимо, издалека, — и четверо своим ходом, в сопровождении трех охранников с колотушками.
Те, что на телеге, выглядели дико. Они были черны от солнца, нестрижены, в изорванной и залитой кровью одежде. Должно быть, их хозяин, сердитый полный господин на дорогой лошади, не нуждался в деньгах и хотел просто поскорее сплавить непокорных рабов.
Появился глашатай. Он шел быстро, нетерпеливой подпрыгивающей походкой. На нем были рыжие сапоги и новый халат поверх красного кафтана, в руках традиционная для глашатаев торжища короткая палка.
Едва он взбежал на помост, со всех концов рынка стали подтягиваться покупатели и просто зеваки.

18

Среди покупателей Питер сразу отметил господ и посланных приказчиков, которым хозяева доверяли выбор живого товара.
Владелец первой партии невольников подошел к помосту, глашатай к нему склонился, выслушал сведения о товаре и, кивнув, повернулся к публике:
— Уважаемые жители Датцуна и гости нашего города, мы начинаем торговлю! Первыми на торг выходят люди господина Хитцера.
Понукаемые двумя охранниками, связанные по рукам, пятеро невольников взошли на помост.
— Человек первый — плотник, очень сильный и искусный. Может в одиночку собрать деревянный дом, починить полы или крышу. Второй человек — кожевник. Если у вас свиньи, коровы или другой скот — этот работник не даст пропасть кожам. Сам их снимет, просушит и сделает все необходимое, чтобы вам было с чем идти к сапожнику на заказ. А этот человек...
Питер слушал ровную речь глашатая и поражался, как много тот говорит о каждом из невольников, хотя хозяин этих людей сказал ему на ухо всего несколько слов.
«Стало быть, врет, — пришел к выводу Питер и вздохнул. — Что-то он выдумает и обо мне...»
Когда глашатай представил всех пятерых, один из покупателей поднял руку, привлекая к себе внимание.
— А что же хозяин с ними расстается, если они так хороши? Уж нет ли какого изъяна?
Хозяин вышел к возвышению и пояснил:
— Изъяна нет, я продаю свой дом в оазисе Лола и переезжаю в город, а тут мне мастера не пригодятся.
— Да, тут не пригодятся, — закивала публика.
— Ладно, говори цену, враль!
Все засмеялись, а глашатай откашлялся и, указывая на плотника, произнес:
— За этого просят всего десять золотых, за остальных — по семь.
Разросшаяся толпа загудела, потом начался торг, в результате плотника купили за пятнадцать золотых, а других мастеровых взяли по восемь.
— Продано! Давайте деньги, забирайте своих людей! — крикнул глашатай. Проданные стали спускаться с помоста, на ходу пожимая друг другу руки, — должно быть, прощались.
На торжище вывели большую группу рабов — двадцать человек, их поставили в три ряда, и свободного места на помосте почти не осталось. Выглядели они куда хуже предыдущих, и следы перенесенных лишений отражались на их лицах. Они переговаривались между собой на непонятном языке, а отвечая охранникам, говорили на яни очень плохо. Скорее всего, это были какие-то селяне, захваченные одной из банд вроде отряда Теллира.
Много за них не просили, и покупатели разобрали всех группами по три-пять человек, не поднимая цену больше двадцати рилли за каждого.
— Ну, пошли, собаки-шакалы! — скомандовал конвоир, и у Питера забилось сердце. Он так волновался, будто ему предстояло читать с этого помоста комедию.
Но не успели люди Теллира тронуться с места, как в ворота рынка въехали шестеро всадников в парчовых халатах и красных сапогах, важные, словно дворяне, однако это были только охранники. Следом за ними появился паланкин, его несли четверо полуголых рабов.
Люди замерли, пораженные невиданным прежде действом. За первым паланкином появились еще два, а замыкали процессию двенадцать всадников.
Видимо, глашатай знал, кто это, он соскочил с помоста и подбежал к самому представительному всаднику. Тот слез с лошади и отошел с руководителем торжища в сторону.
Выслушав все наставления, глашатай кивнул и бегом возвратился на помост, а следом за ним на возвышение внесли все три паланкина — кто в них прятался, рассмотреть было невозможно из-за плотных синих занавесок.
Носильщики поставили свою ношу и замерли рядом, словно изваяния.
— Уважаемые жители Датцуна и гости нашего города, сейчас наступает волнительный момент... — Глашатай сделал театральную паузу, и стало слышно, как бьют копытами в загонах лошади. — На торги выставляются три красавицы из цветника самого наместника императора, любимого и почитаемого нами графа Макитваля! Как все вы знаете, его сиятельство женится на благородной девице фон Тальберг, а человеку женатому и добродетельному наложницы не нужны... А сейчас — внимание!
Питер стоял на носочках, вытянув голову, чтобы было лучше видно, — он и его товарищи по несчастью забыли, зачем они здесь, все завороженно следили за носильщиками, которые опустились возле паланкинов на колени. Опираясь на их плечи, из-под вышитых золотом занавесок появились наложницы.
Они были наряжены в костюмы танцовщиц, прозрачные шелка, броши и бусы едва прикрывали их роскошные тела. Понимая театральность происходящего, девушки прошли, словно проплыли, по кругу и остановились у паланкинов, привлекая восхищенные взгляды собравшихся. Легкий ветерок развевал их шелковые одежды и раскачивал перья заморских птиц, вставленные в высокие прически.
Видавший всякое глашатай и тот не сразу справился с собой. Ему пришлось откашляться, чтобы говорить внятно.
— Объявляю цены наложниц!
— Говори, не тяни! — стали кричать самые нетерпеливые, потрясая кошельками с золотом.
— Сто пятьдесят золотых за каждую, вместе с драгоценностями, паланкином и носильщиками! Если кто-то желает взять всех трех, он должен будет заплатить по сто восемьдесят за каждую!
По толпе прошел гул, шутка ли — такие огромные деньги, с другой стороны — это были наложницы самого наместника, прикоснуться к ним стоило этих денег.
— Даю шестьсот за всех троих! — закричал какой-то купчина.
— Шестьсот пятьдесят! — вмешался другой, поднимая унизанную перстнями руку.
— Семьсот пятьдесят!
— Тысяча! Даю тысячу золотых!
Наступила тишина, все повернулись, чтобы разглядеть того, кто выбрасывает такие деньги на девок, пусть даже из гарема самого наместника.
Счастливым обладателем стал низкорослый сутулый меняла, рядом с которым стояли два огромных янычара-охранника.
К меняле подбежал один из сопровождавших паланкины воинов и спросил адрес, по которому следовало доставить красоток. Получив ответ, он вскочил на лошадь и махнул носильщикам, девицы скрылись в паланкинах, и их понесли к новому хозяину.
Глашатай принял у покупателя немного золота и вексель, после чего меняла взобрался на белого осла и в сопровождении молчаливых янычар поехал следом за своим имуществом, строя радужные планы на предстоящую ночь.
— А теперь новые торги! — Глашатай покосился на Теллира, и тот кивнул. Они сотрудничали не первый год, и цены на подобный товар были хорошо известны, однако подбежавший конвоир шепнул еще несколько слов и ткнул пальцем, как показалось Питеру, прямо в него. Глашатай понимающе кивнул.
Двенадцать невольников завели на помост. Питер почувствовал на себе внимание сотен человек: одни смотрели с интересом, другие с подозрением — каждый выискивал какие-то скрытые недостатки живого товара.
— Все люди здоровые, сильные, годятся для любой работы!
Стоявший рядом с Питером Эрик указал головой на двоих стоявших недалеко от помоста покупателей, загорелых дочерна, с неровно подбритыми длинными усами и в побелевших от пота кожаных жилетках поверх голых торсов.
— Пираты, пришли покупать людей на галеры.
У Питера от страха закружилась голова — вот она, смерть, совсем рядом! На галерах, он это слышал уже многократно, гребцы жили не дольше восьми недель. Неужели прав был злобный Биркамп и все они попадут к пиратам?
— Эй, а мальчишка кто таков? — вывел Питера из оцепенения чей-то голос.
— Мальчишка не простой! Он обучен грамоте, умеет составлять торговые расчеты и сводить дебет!
— Ладно врать-то, ребенок ведь!
— Не ребенок, а молодой работник! — поправил глашатай, чтобы не снижать цену. — И происходит из купеческого рода города Гудбурга!
— Сколько просите за мальчишку-грамотея? — Этот вопрос задал расталкивавший толпу человек с недобро горящими глазами. — Сколько он стоит — я заплачу!
— Эй, невежа, не знаешь разве порядка? Торговаться будем! — крикнули ему.
— Торговаться не будем! — Добравшись до помоста, человек улыбнулся. — Торговаться не будем — даю десять золотых!
Не дожидаясь ответа, он швырнул деньги глашатаю и тот ловко их поймал, не уронив ни монеты.
Питера развязали, и новый хозяин за руку стащил его в толпу.
— Прочь, пошли прочь! — кричал он, то и дело оглядываясь на Питера, ладонь его была мокрой. — Уф! — произнес новый хозяин, переводя дух у небольшой, запряженной ослом арбы. — Как тебя зовут, мальчик?
— Питер, сэр.
— Питер... Хорошее имя для мальчика. Забирайся на арбу.
Невольник залез на край арбы, и хозяин связал ему руки и ноги, потом взобрался на короб, с которого погонял осла, и, обернувшись, сказал:
— Будешь звать меня мессир Карцеп, я служу в канцелярии графа Макитваля, наместника императора в Савойе, понял?
— Понял, мессир Карцеп.
— Хорошо, тогда поехали.
Хозяин ткнул ослика палкой, и тот потянул арбу. В этот момент со стороны помоста раздался вой, на бьющегося, словно рыба, человека бросились охранники.
— Ну вот, еще одного на галеры купили! — прокомментировал Карцеп.
Питер вытянул шею, чтобы рассмотреть, кому не повезло, и понял — это был Биркамп.

19

Дом мессира Карцепа стоял в центре города, он оказался довольно большим и имел два этажа, хотя и не мог соперничать с домом Нуха Земаниса. По обычаю этого города, его окружала глухая стена, однако не глиняная, а из дорогого обработанного камня. Высокие дубовые ворота с коваными накладками вмиг распахнулись, едва к ним подъехала арба.
— Какое счастье, хозяин вернулся! — Немолодой слуга в просторных белах одеждах и кожаной шапочке низко кланялся, пока арба проезжала во двор, затем быстро запер ворота и подбежал к Карцепу прежде, чем тот слез с арбы.
— Отвяжи его, Мургаб, и отведи в лакейскую.
— Да, хозяин! Конечно, хозяин!
Все то время, пока Карцеп поднимался по ступеням, слуга не переставал кланяться. Лишь после того, как хозяин скрылся за дверью, он развязал веревки на руках и ногах Питера и помог ему слезть — путы были слишком тугими, и конечности пленника затекли.
На мощенном камнем дворе стояло несколько построек, а в его глубине начинался большой сад.
— Ой, плохо, ой, бежать тебе надо, — пробормотал Мургаб, не глядя Питеру в глаза.
— Почему бежать? — спросил тот, ожидая что старый слуга откроет какую-то страшную тайну, но Мургаб лишь замотал головой:
— Не слушай меня, пойдем — место покажу.
Питер пошел за Мургабом, осматриваясь и растирая онемевшие руки. Двор выглядел чистым, хозяйственные постройки и дом были побелены. Там, где начинался сад, росла трава, ее свежая зелень манила лечь и забыться.
Они подошли к двери небольшого, пристроенного к стене домика. Мургаб толкнул дверь и зашел, Питер последовал за ним.
В маленьком коридорчике дверей было немного.
— Здесь моя комната, а следующая — твоя.
Старый слуга указал на дверь и остался стоять, испытующе глядя на Питера.
— Там что... кто-то есть? — не удержался тот, уж больно странно вел себя Мургаб.
— Заходи, не бойся.
Питер осторожно потянул за ручку, дверь скрипнула, в лицо пахнуло запахом старых тряпок. Окно закрывала истлевшая занавеска, отчего в комнате царил полумрак.
Питер прошел, снял занавеску и огляделся. Узкая деревянная кровать, а попросту — лавка, небольшая тумбочка и несколько деревянных сучков, вбитых в стену в качестве вешалок.
Из коридора заглянул Мургаб. Как показалось Питеру, он с явным опасением окинул взглядом голые стены и не решился зайти.
— Кто жил здесь раньше?
— Здесь? — Старый слуга отрицательно покачал головой. — Я не могу говорить, я не должен.
И повернувшись, пошел прочь. Питер поспешил за ним.
— Какую работу я буду делать?
— Какую хозяин скажет.
— А кто кроме нас есть из слуг?
— Женщина.
— Как ее зовут?
— Зовут? — Мургаб посмотрел на Питера с неподдельным удивлением. — Как ее могут звать? Женщина — и все. Она живет в доме, у нее там своя комната, и она выполняет домашнюю работу.
Неожиданно хлопнула входная дверь домика, и резкий высокий голос позвал:
— Мургаб, ты где?!
— Я здесь, хозяйка, здесь! — Мургаб едва не сбил Питера с ног, бросившись на зов.
— Ну, куда ты спрятал нашего нового человека?
— Он здесь, хозяйка, я показывал ему его комнату.
Питер прислушивался к разговору, стоя в коридоре. Хозяйку он не видел, а по голосу никак не мог определить ее возраст.
Послышался стук подбитых подковками туфель, и появилась сама хозяйка. В первое мгновение Питер решил, что эта красавица его возраста. Собранные в несколько косичек черные волосы, фиолетовые пронзительные глаза и чуть припухлые губы — примерно так в представлении Питера должна была выглядеть девушка, которую он когда-нибудь встретит и полюбит. На ней были бирюзовая куртка с высоким воротом и голубые шаровары, женщины здесь одевались странно, но это лишь придавало хозяйке загадочности и очарования.
Улыбнувшись, она показала острые зубки и произнесла:
— Так вот ты какой, грязный, лохматый... Неужели так трудно мыться почаще, грязнуля? Отвечай мне, дурак! — воскликнула она с неожиданной злостью.
— П-прошу прощения, мисс, нас целую неделю гнали по пустынным дорогам, там не было воды даже для питья, не то чтобы помыться... — Питер пожал плечами и виновато улыбнулся, надеясь пробудить в ровеснице сострадание.
— Так и ищут повода оправдаться, скоты! — воскликнула хозяйка и неожиданно для Питера огрела его по голове бамбуковым стеком. Испугавшись, что это очередное избиение, он закрыл голову руками и попятился, а девушка расхохоталась и опустила стек. — Не бойся, дурачок, я больше не буду. Как тебя зовут?
— Питер, мисс.
— Питер... Ну-ну. Мургаб!
— Слушаю, хозяйка!
— Позаботься, чтобы новый работник был чисто вымыт, ты знаешь — я не переношу грязи.
— Слушаюсь, хозяйка. Прикажете истопить терму?
— Прикажу. Подбери ему одежду, из той, что осталась от... Одним словом, ты меня понял.
— Понял, хозяйка, — не переставал кланяться Мургаб, хотя девушка стояла к нему спиной.
Отдав распоряжения, она повернулась и пошла к выходу, картинно покачивая бедрами. Стукнула дверь, и стало тихо.
— Кто она? — спросил пораженный Питер.
— Она хозяйка.
— Я понял, что хозяйка, но кто она мессиру Карцепу? Дочь?
— Нет, она не дочь.
— А кто же тогда — племянница?
— Я не могу сказать...
— Но какая же в этом тайна? Сколько ей лет?
Мургаб упрямо молчал.
— Как и мне — шестнадцать? — настаивал Питер. Он считал это важным.
— Она старше тебя, вот и все, что могу сказать. Пойдем, я истоплю терму, там есть большой запас хвороста.

20

К терме пришлось идти через весь сад по проложенным в траве тропинкам из красноватого камня. Таким же был вымощен двор. Деревья выглядели ухоженными, где надо подрезаны, стволы побелены, а с ветвей свисали невиданные прежде Питером плоды. Но птиц не было, даже шмели не летали, хотя цветов здесь хватало.
— Кто содержит сад — садовник?
— Я один.
— Правда? — Питер вздохнул. — У моего дяди был садовник, его звали Гошар.
Сложенный из разнокалиберных камней домик с единственным окном и широкой медной трубой был той самой термой. Мургаб вошел в него первым и указал Питеру на узкую боковую дверь:
— Тебе сюда, раздевайся и жди — сейчас я нагрею терму.
Питер вошел в крохотное помещение, разделся и положил одежду у двери. Огляделся — небольшое окно, массивная каменная полка, здесь было прохладно и пахло сыростью. Во встроенном в стену медном чане оказалась вода, Питер зачерпнул ее ладонью и зачем-то попробовал на вкус — она была обыкновенной.
За стеной слышалась возня Мургаба, трещал хворост, звенела заслонка. Скоро все стихло, он протопал по коридору и заглянул к Питеру.
— Сейчас будет тепло.
— Зачем топить — и так не холодно, я бы мог обойтись обычной водой.
— Если хозяйка сказала нагреть терму, значит, нужно нагреть.
Подхватив грязную одежду и стоптанные башмаки новичка, слуга исчез.
Питер стал прислушиваться, в трубе ревел огонь, в печи трещал хворост. Полка стала нагреваться, а в чане закипела вода.
Питер огляделся в поисках мочалки, и в этот момент вернулся Мургаб, он поставил на полку кувшин и положил пучок свежего мыльника — душистой травы, которая давала пену.
— В кувшине — щелок, голову мыть, — сказал слуга. — Давай я помогу тебе.
— Не нужно, я сам.
— Ты должен быть чистым, это приказ хозяйки.
— Ладно, только осторожно со спиной — у меня там...
— Я вижу — тебя наказывали.
Мургаб налил горячей воды в деревянную шайку, распарил в ней пучок мыльника и принялся натирать Питера, впрочем, делал это очень деликатно. Потом окатил его теплой водой и сказал:
— Просохни, я пойду принесу тебе одежду.
Мургаб ушел, а Питер поднялся с полки, чтобы не так щипали раны на спине. Снова скрипнула дверь, и он обернулся, надеясь увидеть старого слугу с одеждой, однако это оказалась хозяйка.
Питер ойкнул и попытался прикрыться шайкой, но девушка подняла стек.
— Не смей двигаться, раб, я хочу на тебя посмотреть. Повернись спиной!
Питер повиновался.
— О, да ты не радовал своих прежних хозяев... Теперь повернись ко мне и не смущайся, для меня ты — раб, существо бесполое. Ты понимаешь, что ты бессловесная тварь, Питер?
— Да, мисс.
— Называй меня Юлия.
— Хорошо, мисс Юлия.
— Фу, болван! — Она топнула ногой и ударила стеком по полке. Питер вздрогнул. — Говори мне просто — Юлия.
— Да, Юлия.
— Вот так. — Хозяйка смягчилась. — Теперь подойди.
Питер подошел. Он был напряжен, опасаясь, что эта стерва выкинет еще какой-нибудь фокус.
— А ты хочешь, чтобы я тоже разделась?
— Я... я не знаю... Юлия...
— Мы могли бы вместе обливаться водой, а?
— Я не смею ничего желать, вы — моя хозяйка.
Она еще постояла молча, потом фыркнула и ушла, а Питер бессильно опустился на теплую полку, его тело покрылось гусиной кожей, а зубы начали выбивать дробь.
Наконец явился Мургаб и застал Питера в слезах.
— Она... она разглядывала меня, словно я... — Питер не мог подобрать подходящего слова. — Словно я какой-то бык!
— Она — хозяйка, — сухо заметил старый слуга. — Вот тебе штаны и рубаха, а еще чистые обмотки и башмаки — как раз тебе впору.
— А подштанники?
— Рабам белье не полагается.
Питер стал одеваться. Одежда оказалась впору, башмаки — тоже.
— Чьи это вещи?
— Я не должен говорить.
— А кафтан мне вернут? Он очень просторный — в него можно заворачиваться, как в одеяло.
— Старых вещей нет.
— Ты их сжег?
— Нет, их забрала хозяйка.
— Но ведь они грязные и в крови!
— Потому и забрала.
Поняв, что сказал лишнее, Мургаб выскочил из термы. Питер, криво усмехнувшись, вышел за ним.
Старый слуга ждал его.
— Питер, ты только сегодня сюда явился и уже задал мне много вопросов. Держи язык за зубами — и проживешь долго. Если нет, то лучше бы тебе сбежать...
Мургаб развернулся и быстро пошел прочь, Питер в недоумении зашагал следом.

21

В бедной комнате его ожидал обед — большая теплая лепешка и вода в кувшине. Это было очень кстати, после термы есть захотелось особенно сильно.
Насытившись, Питер почувствовал, что хочет спать, однако мысль о том, что, заснув, он может навлечь на себя гнев хозяев, заставила пойти за советом к Мургабу.
— Скажи, какая у меня сегодня будет работа?
— Пока хозяин ничего мне не говорил, — развел руками слуга. — Сегодня можешь отдыхать.
— Что, и спать можно?
— Конечно, — кивнул Мургаб, пряча глаза.
— Ты советовал мне бежать...
— Не помню этого. Иди спать.
— Но сейчас еще день.
— Спи, пока можно, невольничья жизнь сложная — старайся есть с запасом, спать с запасом, неизвестно, какие могут случиться обстоятельства.
Спорить Питер не стал и, вернувшись к себе, лег на приготовленную чьими-то заботливыми руками постель. Он проспал несколько часов и, проснувшись, будто явился из небытия. Открыл глаза и ничего не увидел — за окном сгустились сумерки, потом посмотрел на дверь и подскочил от ужаса — в открытом проеме кто-то стоял. Питер не сразу понял, что это Мургаб.
— Если хочешь бежать, сегодня для тебя последняя возможность, — произнес старый слуга и закрыл дверь комнаты.
— Вот так дела, — прошептал Питер и почувствовал, что вся его одежда пропиталась холодным потом. — Неужели действительно бежать?
Он промокнул лицо тощей подушкой и сел. В голове тяжело ухало, обрывки мыслей мешались друг с другом, не давая ни на чем сосредоточиться. Бежать! Сегодня же! Но куда? Говорят, тут близко море — можно увязаться за обозом, поработать в каком-нибудь порту. Будет тяжело, но он справится, накопит денег и вернется в Гудбург, а там банкиры Нуха Земаниса — Нарстад и Хикле, они перепишут на него дядины капиталы, и все ужасы останутся позади.
Питер встал и, подойдя к двери, осторожно ее приоткрыл — в коридоре был слышен негромкий храп Мургаба. Неужели он успел так быстро заснуть? Миновав дверь в его комнату, Питер выглянул во двор — здесь тоже было тихо, мирно пели цикады, а в небе мерцали крупные звезды.
«Вот она — свобода!» — подумал Питер и вдохнул теплый, пахнущий садовыми травами воздух. Оставалось лишь перебраться через забор и двинуться на юг — туда, где начинаются дороги, ведущие в портовые города. Дождаться утра и пристать к обозу — чего уж проще.
Осмелев, Питер вышел во двор и притворил за собой дверь. В хозяйском доме не светилось ни огонька. Ступив на прогретые за день камни, Питер почувствовал решимость: сейчас он доберется до ограды, взберется по ступенчатым уступам — и свобода.
В темноте двор казался куда больше, чем днем, свет неполной луны размывал контуры предметов, делая их призрачными.
Подойдя к воротам, Питер еще раз огляделся, ухватился за уступы...
В воздухе что-то свистнуло, и страшный удар обрушился на его спину — такой сильный, что Питеру показалось, будто его рассекли пополам.
Вспыхнули факелы, появились какие-то люди, залаяли собаки и, вцепившись в Питера, стали его терзать. Он закричал от ужаса и упал, поджимая руки и ноги, чтобы сохранить их от увечья. Удары сыпались вперемешку с ругательствами, но скоро тело онемело, размякло и перестало чувствовать боль.
— Добавь ему! Добавь!
— Забейте эту сволочь!
— Секи! Сильнее секи! Дайте собакам ухватиться!
«Ну все — убьют», — напоследок подумал Питер, и в этот момент послышался голос:
— Довольно, он получил урок.
Удары прекратились, визжавших от досады псов оттащили, они визгливо лаяли и хотели дорвать жертву, но им не дали.
Питер ждал, что его снова будут бить, однако вместо этого его окатили водой. Неужели пожалели? Нет, через мгновение он понял, что это продолжение пытки — вода оказалась густым рассолом, и многочисленные раны и ссадины на теле загорелись огнем. Питер застонал.
К его лицу поднесли факел, так близко, что запахло палеными волосами, — Питер попытался отстраниться.
— Ну что, червь, извиваешься? За тебя заплатили деньги, а ты хотел сбежать? Думал, здесь это запросто?
Питер не сразу осознал, что низким неприятным голосом с ним разговаривает Юлия.
— Уберите его!
Питера подхватили под руки и куда-то потащили, его ноги бессильно волочились по земле. Послышался скрип открываемой крышки, и в следующее мгновение пленник кувырком полетел по лестнице.
Ожидая удара о каменный пол, он сжался, однако приземление оказалось не таким жестким — кажется, здесь был сырой песок.
Не найдя сил двигаться, он потерял сознание и лежал довольно долго, лишь изредка переходя в состояние полусна-полубреда.

22

Сколько Питер валялся в этом погребе, он не помнил. Открывая глаза, видел темноту или непроницаемую серую пелену. Тела он не чувствовал и, казалось, не догадывался о своем существовании на этом свете.
Открыв глаза в очередной раз, Питер сумел выделить из увиденного какие-то образы. Перед ним были живые твари, они почесывались и смотрели на Питера черными бусинками глаз. Пошевелившись и почувствовав боль, он понял, что на этот раз остался жив. Хотелось заплакать, пожалеть себя, но плакать он не умел с детства.
Собрав все силы, невольник перевалился на спину, напуганные крысы отбежали к стене и там, возле норы, остались наблюдать, лелея надежду, что человек все же умрет.
Питер увидел низкий сводчатый потолок и светлый квадрат уходящего вверх колодца. Попадавшего в квадратное отверстие света хватало, чтобы разглядеть погреб.
Осторожно, чтобы не закашляться, Питер вздохнул — в легких что-то забулькало, дыхание было хриплым. Попробовал пошевелить одной ногой, потом другой — вроде были не сломаны. Руки тоже оказались целы, только внешние стороны ладоней представляли собой раны с засохшей кровью и песком. Питер царапнул пол — так и ость, это был песок.
Заметив справа от себя какую-то темную полосу, пленник определил, что это колонна — старая, покрывшаяся черной плесенью. Сделав несколько осторожных движений, Питеру удалось подползти к ней. Немного отдохнув, он сумел приподняться и прислониться к колонне спиной.
В глазах поплыли круги, подкатила тошнота, однако скоро она прошла, оставив только длящийся наяву кошмар. Питер несколько раз моргнул, надеясь, что видение исчезнет, однако разбросанные по полу скелеты остались.
Их было не меньше трех десятков, останков неизвестных людей. Где-то уцелела одежда, ремни, остатки обуви. Даже неопытного взгляда было достаточно, чтобы понять — они копились здесь не одну сотню лет, сохранив клочки одежды разных времен. На костях некоторых имелись повреждения — разрубленный череп, сломанные ребра, кости ног, рук. Кто-то из них умер связанным, об этом свидетельствовали остатки веревок, других истязали дольше — два скелета оказались привязанными к вбитым в стену железным кольцам.
После перенесенных побоев Питер страха не испытывал и, чтобы восстановить кровообращение, поднялся и стал понемногу расхаживаться, путешествуя по погребу и перешагивая через древние останки.
Обнаружив возле одной из стен особенно сырой песок, Питер опустился на пол и стал рыть. Песок оказался рыхлым, и вскоре удалось достичь уровня, где он стал совсем жидким.
Сняв рубашку, Питер сложил ее вдвое и, накидав сверху несколько пригоршней песочной жижи, подождал, пока снизу начнет капать мутноватая вода. Ее набралось на три полноценных глотка. Несколько раз повторив эти манипуляции, Питер утолил жажду и почувствовал себя лучше.
Прошли еще одни сутки, появился аппетит. Крысы не покидали нору, наблюдая из нее за человеком. От нечего делать Питер предавался воспоминаниям, думая о том, как бы все сложилось в его жизни, если бы не поход в Пешехар. А еще ему не давало покоя то, как он попался в расставленную западню, ведь во дворе было тихо и он специально прислушивался, опасаясь быть застигнутым, откуда же они узнали о его намерении сбежать? Может, все новички пытаются сделать это в первую же ночь и поэтому хозяева загодя выставляют засады?
«Глупец, нужно вести себя как Мургаб, он столько лет в неволе и все еще жив», — упрекнул себя Питер и тут же вспомнил, как старый слуга сам уговаривал его бежать. Может, это он нарочно громко храпел, а сам выследил Питера и сообщил хозяевам?
Перед тем как стемнело, Питер попил воды и уже привычно уснул среди скелетов.
Утром, едва взошло солнце, послышался скрип ржавых петель, тяжелая крышка поднялась, и по узкой лестнице в сырой погреб спустились двое безмолвных охранников. Постояв немного, чтобы привыкнуть к полумраку, они увидели Питера и, не говоря ни слова, подхватили его под руки и потащили наверх.

23

Просидев долгое время в темном погребе, Питер отвык от яркого света, и теперь он больно резал глаза, заставляя жмуриться.
— Надо же, какой живучий, — прозвучал злой голос Юлии. — У тебя было время обдумать свой поступок, скажи мне что-нибудь такое, что заставит меня отказаться от намерения подвергнуть тебя мучительной казни.
— Простите меня, хозяйка, я еще слишком молод, у меня нет никакого жизненного опыта. Раньше за меня все решал дядя... Я больше никогда не побегу — обещаю.
— Разумеется, ты никуда не убежишь, мальчик, — прозвучал голос мессира Карцепа. — Потому что я велю отрубить тебе ногу, а потом подарю деревяшку, чтобы удобнее было ковылять...
Несмотря на нестерпимо яркий свет, Питер широко распахнул глаза — рядом с Карцепом стоял огромный янычар с широким, тускло поблескивающим топором. Стало ясно, что это не шутка, в глазах хозяина Питер видел только холодный расчет — покалечить, чтобы не сбежал.
— Хозяин, простите меня. — Питер упал на колени. — Обещаю вам, что даже не помыслю о побеге! Никогда даже не помыслю!
Выпалив все это, он замолчал. Воцарилась страшная тишина, казалось, Карцеп уже не изменит решения.
— Хорошо, — сказал наконец хозяин, хотя его лицо осталось бесстрастным. — Я не стану калечить тебя лишь потому, что ты мне еще нужен как работник. Отправляйся к Мургабу.
Питер поднялся с колен и, тяжело переваливаясь, пошел через двор к лакейскому домику. На своей израненной спине он чувствовал сверлящие взгляды хозяев.
В коридоре домика он обнаружил Мургаба, тот сидел на колченогом табурете и смотрел на вошедшего.
— Я должен был подтолкнуть тебя к побегу, хозяин приказал.
— Ты знал, что со мной будет?
— Знал. Я давно здесь живу.
— Там, внизу... в погребе — человеческие кости. Ты бил знаком с этими людьми?
— Я же сказал, что живу здесь давно. Но хватит об этом, у нас есть работа, и ее нужно сделать в срок — хозяин не любит проволочек.
— Но я не совсем... я плохо себя чувствую. — Питер сполз по стене на пол.
Мургаб поднялся и ушел в свою комнату, потом вернулся с политой свежим медом лепешкой и чашкой с молоком.
— Ешь.
Питер принял угощение и начал сосредоточенно разжевывать лепешку, стараясь не прикусить распухший язык. Когда с ней было покончено, он допил молоко и возвратил чашку.
— Спасибо, Мургаб, ты очень добрый.
— Я не добрый, просто мне нужен помощник.
Он помог Питеру подняться, и вместе они отправились в сад, там старый слуга указал на одну из стен, которая была значительно ниже остальных и сложена из саманных кирпичей.
— Мы должны разобрать ее и построить на этом месте такую же высокую и крепкую стену, как повсюду вокруг дома.
— А из чего мы будем строить?
— Там на дороге, позади сада, лежит много заготовленных камней. Когда мы разберем старую стену, появится проход, и через него ты перетаскаешь новые камни сюда, а старые вынесешь наружу. Понял?
— Понял, — кивнул Питер, который никогда не таскал камни.
И они принялись за работу, начав разбирать стену.
За время строительства не приученный к тяжелой работе Питер окреп. Все камни пришлось перетаскивать ему, поскольку у Мургаба хватало и других забот. Старый слуга показал, как растирать мышцы рук и ног, когда с утра не было сил подняться, как заматывать ладони тряпками, чтобы не сдирать кожу о камни, научил работать молотком и железным клином для колки и обработки камней. Иногда тяжелая работа увлекала Питера, заставляя позабыть о своей нелегкой судьбе, но частые визиты хозяйки напоминали ему о его месте в этой жизни.
Она приходила каждые два-три дня, с хищной улыбкой подходила к невольнику и начинала щипать его, да так больно, что Питер кричал, однако ее это только забавляло. Иногда она так распалялась, что запускала руку ему в штаны и сжимала сильными пальцами все, до чего могла добраться.
Бывалый Мургаб во время этих визитов как ни в чем не бывало продолжал укладывать камни, а у Питера оставались на теле жуткие кровоподтеки. Он терял силы и подолгу лежал на траве, чтобы прекратилась болезненная дрожь, и лишь потом начинал работать.
— Почему это происходит со мной, Мургаб? Я не могу пошевелить ни рукой, ни ногой.
— Она пьет твою молодость, — просто отвечал старый слуга.
Питер находился у новых хозяев уже два с половиной месяца и каждый день, приходя в свою комнату на обед, находил там неизменную лепешку, молоко и финики. А еще кто-то поправлял его кровать, стирал одежду и сменял постельную накидку.
— Кто это делает, Мургаб? — спросил он как-то. — Как будто волшебство какое.
— Никакого волшебства, это делает женщина.
— Та, что прислуживает в доме?
— Да.
— Почему же мы никогда ее не видим?
— А зачем нам ее видеть? — удивился Мургаб.
— Ну, не знаю.
Позже он пару раз видел эту таинственную служанку, но издалека. Она была одета в какие-то мешковатые одежды, передвигалась тяжело, то волоча корзину с бельем, то расстилая для чистки тяжелые ковры.
— Сколько ей лет, Мургаб? — любопытствовал Питер.
— Откуда я знаю?
— Она старше тебя?
— Наверное.
— Она работает с тех пор, как ты здесь появился?
— Наверное, — нехотя отозвался старый слуга и перевел разговор на другую тему.

24

Хозяин каждое утро уезжал на службу — Мургаб подавал ему лошадь под старым седлом. Возвращаясь после обеда, мессир Карцеп шел смотреть, как идет строительство стены. Разговаривал он только с Мургабом, однако, занимаясь своим делом, Питер чувствовал, когда хозяин бросал на него необыкновенно тяжелый взгляд. От этого скребущего пронизывающего чувства хотелось бросить все и бежать, однако Питер крепился, ведь он обещал не думать о побеге, и кто знает, не читают ли эти страшные люди его мысли.
Наконец стена была готова, хозяин долго ее осматривал, колупал ногтем и отходил, чтобы окинуть взглядом всю целиком. Остался ли он доволен или нет, было непонятно, впрочем, ругать слуг он не стал.
Уже уходя из сада, он неожиданно обернулся и сказал:
— Мургаб, нагрей ему терму, пусть переоденется и как стемнеет — придет в дом.
— В дом? — не удержался от восклицания Питер, однако мессир Карцеп не обратил на его слова никакого внимания. Когда он ушел, Питер спросил Мургаба: — А ты часто бываешь в доме хозяина?
Старый слуга опустил глаза и направился к терме. Питер вздохнул и пошел следом, он уже привык, что большинство его вопросов повисает в воздухе.
Пока мылся и натирался мыльником, старался ни о чем не думать, ведь ничего изменить он был не в силах, а в хозяйском доме, в этом не приходилось сомневаться, его не ждало ничего хорошего.
У Питера оставался последний козырь: в случае угрозы его жизни он хотел пасть перед хозяином на колени и пообещать переписать на него половину всего богатства, что наследовал от Нуха Земаниса, или даже все — ведь это стоило его одной жизни, человека шестнадцати с половиной лет от роду.
Уверенности, что обещание богатства поможет, у Питера не было, но это помогало не сорваться в истерику.
Когда стемнело, в комнату к Питеру зашел Мургаб.
— Тебе пора, — сказал он.
— Да. — Питер поднялся, накрутил чистые обмотки, надел башмаки. Теперь он был готов.
Мургаб проводил его до крыльца хозяйского дома, дальше Питер должен был идти один. Ноги не повиновались, но он, преодолевая слабость, шагал по ступеням.
Вот и тяжелая дверь. Когда Питер толкнул ее, почувствовал, что сердце остановилось: в большой сумрачной прихожей он увидел стоявшего со светильником мессира Карцепа. Хозяин был одет в длинное белое одеяние и белую шапочку с золотой вышивкой.
— Следуй за мной, — сказал он и, протиснувшись в узкий стенной проход, стал спускаться по старым, стершимся от времени ступеням.
Запахло сыростью, темнота становилась все плотнее, ее не разгонял даже светильник в руках хозяина. В какой-то момент Питеру показалось, что он бредет сквозь вязкую жидкость, дыхание стало хриплым, но в этот момент лестница кончилась.
Питер огляделся, пытаясь понять, куда привел его хозяин. Это был просторный мрачный зал с закопченным потолком и коричневыми потеками на стенах. Чадящее пламя факелов порождало в полутемных углах пугающие тени, которые жили собственной жизнью, на стенах проступали барельефы, изображавшие неизвестных чудовищ.
— Раздевайся, — приказал хозяин.
Питер выполнил распоряжение без промедления.
— Подойди к стене.
Питер подошел, испуганно глядя то на Карцепа, то на торчавшие из стены железные кольца. Хозяин схватил Питера за руку и стал привязывать ее к кольцу плетеной кожаной веревкой. Закончив с правой, взялся за левую. Проверив крепость узлов, Карцеп опустился на одно колено, чтобы привязать ноги раба к кольцу у основания стены.
Питер стоял смирно, не задавая вопросов.
Из-за почерневшей колонны сначала выглянула, а затем целиком показалась Юлия, она была обнажена и истекала потом, как если бы совершала тяжелую работу. Черты ее лица заострились, она выглядела значительно старше. Факелы на стенах затрещали, их пламя заметалось, источая облака копоти.
Юлия приблизилась к Питеру какой-то ломаной походкой, и он ощутил исходящий от нее резкий запах кислятины.
Мессир Карцеп закончил вязать и увел Юлию. Их не было около четверти часа, и Питер снова начал замерзать от страха. Когда они вернулись, бедняга вжался от ужаса в стену: мессир Карцеп был в одних черных шароварах, со старым зазубренным ятаганом в руках, а Юлия, приплясывая, несла пустое медное блюдо, теперь она выглядела сумасшедшей старухой и от былой ее красоты не осталось и следа.
— Что вы собираетесь делать, хозяин? — дрожащим голосом спросил Питер, не отводя взгляда от страшного оружия в руках Карцепа.
— А какая тебе разница, раб? Раньше или позже ты умрешь все равно, твоя жизнь принадлежит нам.
— Но послушайте — я могу дать вам выкуп! Вернее, за меня дадут выкуп! — Глядя на приближающегося Карцепа, Питер стал извиваться, предпринимая безуспешные попытки выдернуть из стены железные кольца.
— Не нужно. — Карцеп улыбнулся. — Для Юлии гораздо важнее выкупаться в твоей крови.
— Не надо, прошу вас! Вам дадут золото! Много золота! Я откажусь от наследства дяди в вашу пользу — вы станете очень богаты, у вас будет дом в пять раз больше, чем этот!
— Скорее, я не могу больше ждать! — завизжала Юлия, и ее черты стали изменяться, как будто изнутри ее сжигал огонь. — Выпотроши его, выпотрош-ши! Крови хочу-у-у, кровии-и-и!
— За деньги, которые вы получите, можно купить много рабов! Самых лучших — у вас будет больше крови! — попытался хитрить Питер, однако одурачить этих чудовищ он не мог.
Шипя от удовольствия, Карцеп провел на груди Питера первую кровавую полосу.
Невольник взвыл, будучи уверен, что пришли последние минуты его жизни.
— Но почему я?! Почему я?! — воскликнул он, обращая свой вопрос в пустоту.
— Все очень просто, нам нужна грязная кровь, кровь потомственного торгаша. Твое потомственное занятие и есть твой смертный приговор!
— Но я не потомственный торгаш!
— Что значит не потомственный торгаш? — На злобном лице Карцепа проявилось недоумение.
— Убей его, Зигфрид, он пытается обмануть нас! — взвыла Юлия и затряслась всем своим морщинистым телом. Теперь она выглядела как труп.
— Заткнись! — оборвал ее Карцеп. — Мы не можем допустить ошибки, разве ты не понимаешь? — И, обращаясь к Питеру, продолжил: — Я все про тебя узнал, твой дядя — Нух Земанис, богатейший человек Гудбурга! Разве не так?
— Так, хозяин, только я не из Земанисов, меня зовут Питер Фонтен, мой отец был садовником в доме мэра города Недда, все население которого вымерло от неизвестного поветрия. Остались только Нух Земанис и я — он подобрал меня и воспитал, так я стал его наследником, не являясь потомком Земанисов...
Выпалив все единым духом, Питер с замиранием сердца стал ждать вердикта мессира Карцепа.
— Он не лжет, — произнес хозяин спустя мгновение. — Я это вижу. — И, подойдя к несостоявшейся жертве, перерезал ятаганом путы, коротко бросив: — Пошел прочь.
Уговаривать Питера не было нужды, он подхватил одежду и босой побежал наверх по ступеням, пока хватало света факелов, потом пробирался на ощупь.
Толкнул входную дверь и оказался на воздухе, не веря, что снова может им дышать.
Сев на ступени крыльца, Питер дрожащими руками натянул одежду и босым вернулся в домик.
— Ты вернулся? — удивился Мургаб.
— Как видишь.
Питер прошел в свою комнату и сел на лавку. Только сейчас он стал осмысливать то, что видел, будто снова слышал крики бесновавшейся Юлии:
— Это ты виноват — где нам теперь взять другую жертву?! Я старею, посмотри — я опять старею!
— Не ори на меня, я куплю другого раба или украду торговца в городе. Я обязательно что-нибудь придумаю, у нас будет грязная кровь.

25

Новый день после бессонной ночи начался неожиданно. Услышав в коридоре шум, Питер подпрыгнул на кровати — он не заметил, как заснул под утро после изнурительного ночного бдения.
Хозяин ударил в дверь кулаком, и та распахнулась. Питер был уже на ногах и широко раскрытыми глазами смотрел на мессира Карцепа. Выглядел тот ужасно, должно быть, эта ночь оказалась бессонной не только для его невольника.
— Собирайся!
— Я уже готов.
Карцеп зло дернул головой и вышел, Питер поспешил за ним, на ходу подвязывая башмаки.
Не оборачиваясь, хозяин быстро прошел через весь двор, толкнул створку ворот, и они оказались на улице, где Мургаб держал под уздцы лошадь.
Вскочив в седло, Карцеп крикнул:
— Не отставать!
И принялся нахлестывать лошадь плетью.
Ориентируясь лишь на удаляющийся пыльный шлейф, Питер бежал что есть сил, а когда терял хозяина, тот возвращался и бил медлительного раба плетью. Продолжалось это достаточно долго, еще не зажившая спина Питера снова кровоточила, а на лице к старым синякам прибавились новые кровоподтеки и слой пыли. Прохожие не обращали на избиение особого внимания и шли своей дорогой, лишь изредка бросая на Карцепа настороженные взгляды.
Видя, что невольник вот-вот свалится, хозяин поехал медленнее и наконец в ту сторону, куда собирался.
Избитый Питер, покачиваясь, плелся сзади. Он тупо взирал на высокие дома в обрамлении островерхих кипарисов, после кварталов частных домовладений здесь начинались постройки казенных служб наместника.
Длинная белая стена, вдоль которой они двигались, наконец закончилась каменной аркой и воротами в ней, их охраняли двое часовых в мундирах пехотинцев с алебардами в руках.
Узнав советника, они отсалютовали ему и приняли коня, когда он спешился.
Хозяин прошел в ворота, и Питер, словно собачонка, поспешил следом. Они миновали широкий пыльный двор, окруженный безликими каменными постройками, и остановились под следующей каменной аркой, охраняемой еще одним часовым.
— Солдат, позови сержанта, — не терпящим возражения голосом приказал Карцеп.
— Сержант Гудьир, вас зовет господин советник! — заголосил часовой. Карцеп скривился.
На ходу затягивая алый кушак и надевая киперку, появился сержант. Его усы лоснились от бараньего жира, на сорочке было свежее винное пятно.
— Здравия желаю, господин советник, сэр!
— Я хочу продать своего раба казне, — без перехода заявил Карцеп.
— А! Этого, что ли?
— Да.
Сержант икнул и прижал руки к груди, извиняясь.
— Уж больно он тщедушен и молод, господин советник, сэр. Такой сдохнет еще на марше — зачем казне такая требуха?
— Сержант, у вас есть циркуляр?
— Так точно, господин советник, есть.
— Ну так посмотрите в него — этот раб полностью соответствует требованиям. И вовсе он не тщедушный, он построил мне каменную стену.
Сержант вздохнул и еще раз взглянул на Питера.
— Вижу, что он подходит, руки-ноги при нем, оба глаза на месте. Так что сейчас же принесу формуляр, и впишем этого мерзавца. Одну минуту, господин советник, сэр. Одну минуту...
Сержант ушел, и только часовой теперь с интересом наблюдал за хозяином и его избитым рабом, гадая, за какие прегрешения невольника продают на верную смерть.
— Проще было бы убить тебя, я не нуждаюсь в этих грошах, что за тебя заплатят, — негромко произнес Карцеп, адресуя сказанное Питеру. — Но я не хочу, чтобы ты так легко покинул этот мир, ты должен сполна заплатить за мою ошибку. Сполна.
Вернулся сержант с формуляром и горсткой серебра.
— Как тебя зовут, засранец?
— Питер Фонтен, ваша милость.
— Не ваша милость, а господин сержант!
— Простите меня, господин сержант.
— Ах ты, задница деревенская! — Сержант ударил Питера ногой в голень, и тот, охнув, опустился на землю.
— Сержант, давайте уже подпишем формуляр, а то вы убьете моего раба, еще не заплатив за него деньги.
— Не извольте беспокоиться, господин советник, сэр! Эти твари ужас какие живучие — словно кошки, честное благородное. Удивляюсь даже.
Формуляр был заполнен, и пять серебряных рилли перешли в руки советника. Повернувшись, он пошел прочь, а сержант Гудьир еще наддал Питеру жестким солдатским башмаком в голень и сказал:
— Добро пожаловать в императорскую армию, сучонок. Эта крыса, советник, всучил нам тебя, но знай: ты еще будешь тосковать по его плети, такую мы тебе устроим жизнь, сучонок. Встал и шагом марш за мной!
— Но я не могу идти, господин сержант... Вы отбили мне ногу...
— Прыгай на одной, ур-род! — заорал сержант, брызгая слюной. — А то прикажу забить тебя прямо здесь!
Поняв, что сержант не шутит, Питер, превозмогая боль, поднялся и запрыгал на одной ноге за новым хозяином, осознавая, что пожелание мессира Карцепа начало сбываться.

26

В числе других рабов, количеством около сотни, Питера поместили жить в длинный сарай. Спали здесь часов по пять, а то и меньше, все остальное время посвящалось «познанию трудностей солдатской службы», как любил повторять вечно пьяный и злой сержант Гудьир. Познание трудностей заключалось в издевательствах над безответными рабами самого сержанта и его семерых помощников.
Чаще всего казенных людей заставляли перетаскивать тяжелые каменные блоки с одного конца пыльного двора на другой. Поднимать их удавалось только вдвоем, однако при этом, ради смеха, сержант устраивал состязания и вместе со своими дружками хлестал рабов плетками, заставляя их передвигаться с блоками быстрее. В результате те, кто приходил последним, отправлялись в «лечебницу» — темный подвал одного из казенных помещений. Из лечебницы никто никогда не возвращался, а через сутки в сарай приносили одежду, чтобы отдать тем, кто сильно поизносился.
Иногда Гудьиру надоедали скачки с тяжестями, и он просто ставил рабов на солнцепеке, а сам, сидя в тени, следил за тем, чтобы никто не шатался. Когда кто-то падал, его оставляли лежать, часто испытуемые там и умирали.
Несмотря на то, что у Питера болела ушибленная нога, он старался не подавать виду и, чтобы не попасть в «лечебницу», старательно таскал камни в паре с такими же, как он, беднягами.
Помимо основной бесправной части невольников среди казенных рабов имелась собственная «знать» — настоящие воры и разбойники, убивавшие на воле людей и, будучи пойманными, проданные в неволю. Руководил воровской шайкой некто Рафтер, человек сильный и жестокий. Его молодчики терзали людей в сарае, после того как те возвращались с ристалищ сержанта Гудьира. Рафтер требовал подношений, вымогая те крохи, что удавалось заполучить несчастным самыми удивительными способами.
Почти каждый день кто-то из невольников выходил в город на работу с оплатой в карман сержанта, но по возвращении молодчики Рафтера трясли несчастного, забирая у него то, что удалось стащить на воле, — кусок хлеба, монетку или носовой платок. В неволе ценился любой пустяк.
Разбойники имели преимущества не только в сарае, но и перед сержантом Гудьиром, члены шайки никогда не подвергались тем издевательствам, что остальные невольники, откупаясь своей добычей и присматривая за основной массой рабов.
Через две недели пребывания в сарае в качестве казенного невольника Питер все еще был жив. Его неоднократно избивали помощники сержанта и разбойники Рафтера, однако пока ему везло и все обходилось кровью и синяками — кости оставались целыми. Миновало Питера и другое несчастье — большинство невольников страдали запорами от пищи, которую им давали, бедняги обрывали с дикой сливы листья, чтобы хоть как-то поправить здоровье.
— Сегодня у вас есть возможность отличиться, дерьмоеды! — объявил сержант перед началом очередного ежедневного истязания. — Мне нужен каменщик — есть знакомые с этим ремеслом?
Питер думал недолго.
— Я, господин сержант! — Он высоко поднял руку, чтобы его заметили.
— Ну-ка выйди сюда.
Питер вышел и замер в напряженном ожидании. Гудьир мог отреагировать как угодно — дать пинка, ударить в лицо или отправить в «лечебницу».
— Это ты каменщик? — Сержант обошел худосочного юношу вокруг. — Ты знаешь, что с тобой будет, если окажется, что ты не каменщик?
— Знаю, господин сержант.
— Сколько же тебе лет, задохлик?
— Семнадцать, — соврал Питер.
— Кем был твой отец?
— Садовником, господин сержант.
— Где же ты научился ремеслу каменщика?
— У своего бывшего хозяина советника Карцепа.
— А, помню, тебя мне всучил этот... советник. Ладно, каменщик, бери с собой еще одного мерзавца, и пойдете в город — там для вас будет работа.
Питер выбрал Спироса, их лежанки в сарае располагались рядом, однако тот пошел с неохотой, вызывая косые взгляды помощников Гудьира.
— Ты чего, хочешь отправиться с остальными? — удивленно спросил Питер, кивнув на понурых, шагавших во двор невольников: сегодня их должно было стать меньше.
— Там у меня есть возможность спрятаться, а с тобой не выкрутишься. Ну какой из тебя каменщик?
— Тихо, солдаты услышат — доложат сержанту.

Они шли по городу в сопровождении двух конвойных с алебардами. Здесь им никто не сочувствовал — местные жители зарабатывали на перепродаже рабов.
Когда прибыли на место, оказалось, что работа несложная: то ли родственнице, то ли любовнице сержанта Гудьира требовалось поставить каменную стену: прежняя рассыпалась из-за плохого раствора.
— Вот и отлично! — обрадовался Питер. — Здесь даже камни тесать не нужно.
— Точно справишься? — еще раз спросил Спирос.
— Не бойся, я у хозяина посложнее стену складывал.
Спирос немного расслабился, но окончательно поверил в способности Питера, когда тот стал перечислять хозяйке, что ему нужно для работы.
Солдаты смотрели на все равнодушно, они нейтрально относились к казенным рабам, поскольку не любили сержанта Гудьира.
Работа шла споро, остатки стены разобрали, очистили камни от старого раствора и начали отстраивать стену заново. В обед хозяйка принесла две свежие лепешки и чай. Одну Спирос сразу отнес солдатам, они это оценили и из собственных запасов дали два кусочка вяленой баранины.
Когда солнце стало клониться к горизонту, работу свернули и в сопровождении конвоиров отправились на казенный двор.
В сарае их уже поджидал Рафтер с молодчиками.
— Что принесли, щеночки? — спросил он.
— Ничего, — ответил Питер.
— Это плохо, щеночки.
Их бросили на земляной пол и стали бить ногами, а Рафтер наставительно приговаривал, что возвращаться пустыми нельзя.
— Но мы работали только за хлеб! — пытался объясниться Питер, закрываясь от ударов. — Завтра я что-нибудь принесу!
— Жри сам свой хлеб! Мне нужны деньги, золото!
Избивать их прекратили так же неожиданно, как и начали. Спирос подал Питеру руку, тот с трудом поднялся и, закашлявшись, сплюнул кровью.
— Э-э, да ты совсем не умеешь прикидываться!
— Что ты имеешь в виду? — Питеру наконец удалось распрямиться.
— Когда бьют, надо показывать, что тебе очень больно, но при этом не подставлять печенку, почки... Пусть разобьют морду — это заживет, но потроха надо спасать.
Питер кивнул. Спирос знал много полезного для выживания в неволе, он происходил с одного из островов Савойского моря, был украден пиратами и продан в рабство, поскольку по возрасту еще не годился стать галерным гребцом.
Вернувшись на место. Питер и Спирос обнаружили одно из соседних мест на полу пустующим.
— В «лечебнице», — пояснил Крафт, беглый солдат. — Сержант палкой перебил ему ногу.
Напарники сели на набитые гнилой соломой матрасы, чтобы перевести дух после работы и избиения. Вокруг тихо переговаривались люди, к тому, что завтра кто-то из них должен был умереть, они относились как к неизбежному.
На другой день снова была работа в городе, а потом избиение в сарае — чуть дольше, чем в прошлый раз. Питер правдоподобно стонал от боли и пытался закрываться, как учил его Спирос, однако после наказания снова не мог подняться самостоятельно.
Неожиданно Рафтер вернулся, но бить не стал.
— Слушай сюда, щеночки, завтра пошерстите в доме, где работаете, поищите серебро, золотишко, брошки.
— Нас охраняют солдаты.
— А вы их обманите, ты-то, Спирос, не новичок в таких делах.
— Но это родственница сержанта, он убьет нас!
— Если попадетесь — убьет, а я вас тут точно удавлю, вот этими самыми руками.
И Рафтер продемонстрировал свои огромные ладони.
— Что делать будем? — спросил Питер, когда разбойник оставил их в покое.
— Не знаю, раза на два нас еще хватит, потом могут и убить...
Вернувшись на свои места, они увидели, что на пустое место попавшего в «лечебницу» пристроили новичка — те, кому не хватало матрасов, спали на голом полу в проходе, а по мере того, как освобождались места, получали «человеческие условия».

27

На следующий день Питеру и Спиросу повезло: во время работы они нашли под камнями старую медную монету в два кадастра. Деньги были небольшие, однако монету можно было отдать вымогателям.
Когда напарники вернулись с работы, к ним тотчас подошли бандиты Рафтера. Питер отдал начищенную монету и соврал, что украл ее. Предводитель шайки приказал им раздеться, чтобы узнать, не прячут ли они на себе целый кошелек, а ничего не найдя, сказал, что два кадастра — слишком мало.
— На первый раз я вас прощаю — все-таки начало положено, но завтра я хочу получить не меньше десяти кадастров. Но лучше всего — золото. Принесите мне его, и вы станете моими лучшими друзьями.
— Вроде обошлось, — облегченно вздохнул Питер, глядя вслед Рафтеру.
— Да, еще один день прожит.
И только сейчас они обратили внимание на то, что в сарае было что-то не так, вместо монотонного гудения слышались стенания и всхлипы.
— Смотри, да здесь все в крови!
Поспешив к своим местам, Питер и Спирос увидели Крафта. Он прижимал к лицу мокрую, покрасневшую от крови тряпку, я рядом с ним было два пустующих матраса.
— Что случилось?
Крафт криво усмехнулся — одна сторона его лица представляла собой сплошной кровоподтек, глаз совсем заплыл.
— Сегодня их как будто подменили — это были демоны, а не люди! Четверых забили насмерть!
— Они сошли с ума от крови, я о таком слышал, — сказал Спирос.
— Думаю, дело не в этом, — подал голос желтоволосый Густав из Пярту, города, стоявшего на двести миль севернее Гудбурга. Прихрамывая, он подошел и опустился на пустующий матрас. — Мне удалось услышать лишь пару слов, которые могут все объяснить.
— Что же это за слова? — спросил Питер.
— Двое мерзавцев Гудьира говорили между собой — будет война.
— Будет война?
— Да.
— С кем?
— Этого я не знаю.
— Может, в этом все и дело, — согласился Спирос. — Ведь для нас война — это освобождение, а для них — смертельная угроза. Вот потому и напились, потому и зло на нас срывали.
— С кем же может быть война? — спросил Питер.
— Да с кем угодно, на Савойском побережье всегда неспокойно, туранский хан или гельбийские князья всегда готовы поколобродить.
— А где это все?
— На восточном побережье, — пояснил Крафт, осторожно притрагиваясь к разбитому лицу. — Надеюсь, мы доживем до этой войны, очень хочется прирезать сержанта.
— Как это? — не понял Питер.
— Если пошлют воевать, нам дадут оружие, там и посчитаемся с кем надо.
На следующее утро еще до рассвета в сарай ворвались сержант Гудьир и его помощники. Они стали бить плетьми всех подряд и орать, чтобы «уроды» немедленно выходили во двор. Повторять дважды никому не пришлось, досталось даже Рафтеру и его молодчикам.
С выпученными глазами, перепуганные, они стояли в общем строю и затравленно озирались.
— Слушайте меня, мер-рзавцы! — закричал Гудьир, борясь с тошнотой. — Слу...
Произнести второй раз не получилось — рвотная судорога согнула сержанта пополам, и он выметал на землю все, что с такой настойчивостью пожирал всю ночь.
— Посчи... Посчитайте всех, — произнес он едва слышно, и помощники заметались, визгливо выкрикивая угрозы и выстраивая рабов в одну шеренгу. Потом принялись считать.
В первый раз получилось девяносто два, во второй — девяносто семь, и как ни пытались сержант и его помощники перепроверить друг друга, всякий раз у них выходило разное число.
— Ладно, — махнул плетью Гудьир. — Гораздо важнее всю эту сволочь помыть, ну или как-то привести в порядок. Почему они такие грязные, а, Турульфар?
— Командир, они в крови, — развел руками помощник. — Мы им вчера крепко начистили морды.
— Моя бы воля... — Сержант икнул. — Моя бы воля, я бы всех их пере-перерезал. Никчемные твар-ри... В общем, я пойду прилягу, а вы тут налейте в бассейны воды, что ли, пусть эти свиньи там помоются.
— Бассейны засыпаны песком и камнями — мы же в прошлом году это сделали.
— Да? И я тоже?
— Это был ваш приказ, командир.
— Пусть все очистят и нальют воды, а я пойду прилягу.
Двигаясь боком, сержант ушел, и его помощники стали распоряжаться, противореча друг другу. Наконец им удалось поставить людей на очистку двух бассейнов, правда, потом выяснилось, что воды хватит только для одного, поэтому второй снова засыпали.
Когда один бассейн был очищен и выметен, людей перебросили к колодцу. Он находился в ста ярдах — на другом конце казенной территории, и воду пришлось возить на телеге в большой бочке, запряженной парой подслеповатых мулов.
После того как перевезли четыре бочки, выяснилось, что вода в колодце закончилась, а в бассейне было только-только по щиколотку, да и то вперемешку с пылью получилась жидкая грязь. Посмотрев на то, что получилось, помощники сержанта пришли к выводу, что отменять приказ командира не следует: если велел мыться в бассейне — путь моются.
Пока неполная сотня голых невольников поочередно скоблила в грязи штаны и рубахи, родился устойчивый слух о том, что проверять казенных рабов должны приехать придворные его императорского величества Рамбоссы Лучезарного.
После стирки к народу вышел сержант Гудьир — злой, с перекошенной физиономией. Тяжкое похмелье влекло его отоспаться, однако предстоящее прибытие важных персон гнало на службу.
Появление Гудьира напугало невольников, однако сейчас он был в другом расположении духа.
— Кауст, Турульфар! — проскрежетал он, подзывая помощников. — Что стало с этими оборванцами, почему они черные?
— Это пока одежда мокрая, командир, сейчас высохнут, и будет как надо.
— Думаешь?
— Уверен.
— Ну гляди. Еще это... Нужно побрить их, заросли они очень.
— Что ж нам, цирюльника им тащить?
— А и тащить! Если господам из сам знаешь каких мест чего не понравится, не сносить нам головы. — И уже тише Гудьир спросил: — У нас сколько в этом году куплено?
— Почти две сотни, командир.
— А где они? Кто за потраченные денежки ответ держать будет?
— Так это... — Турульфар в задумчивости поскреб голову. — А, это! Лихоманка их повалила, шибко крепкая лихоманка!
— Лихоманка, говоришь? — Сержант вздохнул, как-то не вовремя собрались его инспектировать. Содержание на двести рабов он получал, но половину благополучно пропивал и полагал, что так будет всегда. Ан нет. — Ты вот что, Турульфар, езжай за Рюпином.
— За старым цирюльником?
— Ну да.
— Так он же совсем слепой!
— Ничего, клиенты у нас не больно разборчивые, если и порежет кого — не страшно.
— А мыло? Оно ведь денег стоит — как без пены-то брить?
— Без пены, конечно, брить трудновато, но... — Сержант задумчиво почесал в паху и продолжил: — Но у нас масло оливковое прогорклое в подвале стоит, пусть с маслом бреет.
— Оно совсем пропало, разит даже, — сморщился Турульфар.
— А тебе его нюхать, что ли? Давай тащи сюда цирюльника, пообещай серебряный рилли.
Вскоре доставили на повозке Рюпина, он толком ничего не успел понять, его подхватили под руки и вынесли со двора, а здесь дали лезвие и заставили на ощупь брить казенных людей. В помощь отрядили двоих рабов — один точил тупившиеся бритвы, другой щедро смазывал физиономии клиентов прогорклым маслом.
Когда всех побрили, началась кормежка, рабы получили по большому куску кукурузной каши на глиняной дощечке, а запивали ее водой из деревянной бочки.
На другой день прибыли важные господа — те самые, кого так боялся сержант Гудьир. Один оказался графом, ревизором императорского наместника Макитваля, двое других служили в местной канцелярии.
Ради такого случая рабов построили в две шеренги, и граф-ревизор в сопровождении чиновников прошел вдоль строя.
— Сколько здесь людей? — спросил граф.
— Девяносто пять, ваше сиятельство! — прокричал сержант, одетый по такому случаю в парадный мундир.
— А по формулярам выходит, что ты принял за год больше двух сотен — где же остальные?
— Померли от лихоманки, ваше сиятельство!
— От лихоманки?
— Так точно! От смертельного поветрия!
— Что же эта лихоманка тебя пощадила? — Глядя на потеющего сержанта, граф усмехнулся. Ему было наплевать, куда подевались какие-то рабы, он всего лишь выполнял свой долг.
Еще раз окинув взглядом казенных людей, граф отставил правую ногу и, придерживаясь за рукоять бутафорского меча, произнес:
— Соотечественники! Вот и пришла пора доказать, что вы любите своего императора и, так сказать, родину. Туранский хан Шарындасай, а также правитель чигирский и князья помельче подняли мятеж и собрали изрядное количество сил, чтобы двинуться на Гойю — столицу восточных провинций. Скоро вам выпадет честь усмирить вероломных бунтовщиков и бросить их головы к ногам нашего императора, да продлят небеса годы его правления. Особо хочу отметить, что те, кто отличится храбростью и силой духа своего на поле брани, будут пожалованы вольною для несения службы в армии Его Императорского Величества на двадцать пять лет без выплаты жалованья. Как видите, император ценит своих героев, а стало быть, вам таковыми нужно стать. Хочу вас обрадовать и тем, что ваш сержант и другие наставники пойдут на войну вместе с вами, что, безусловно, облегчит ваш ратный труд, поскольку вы тут очень сдружились. Через три или четыре дня вы отправитесь на гору Тонзур, где станете лагерем и будете изучать ратную науку. Обучать вас будут добрый сержант Гудьир и другие наставники.
Сказав все, что нужно, граф с сопровождающими ушел, убежал за ними и сержант, а его помощники загнали невольников в сарай до выяснения обстоятельств.
Казенные люди восприняли происходящее как подарок, сегодня их никто не избивал, не ломал рук и ног, не требовал стоять на солнцепеке и бегать с каменными блоками — невольники радовались тому, что наконец уйдут отсюда, подальше от «лечебницы», из которой за минувший год не возвратилось больше сотни человек.
Возможность погибнуть на войне казалась им такой далекой и несущественной, в то время как здесь люди умирали ежедневно.
Радость основной массы невольников не разделяли только разбойники из шайки Рафтера, совсем не желавшие умереть за императора. Как потерянные они слонялись по сараю и никого не задирали.
— Счастье-то какое — на войну идем! — говорил Густав, массируя зашибленную накануне ногу.
— Да, а тем, кто проявит героизм, будет даровано еще двадцать пять лет неволи в качестве защитника императора, мы о таком и мечтать не могли, — съязвил Крафт.
— Без выплаты жалованья — считай, то же рабство, — подтвердил Спирос.
— Я слышал, солдат отпускают на побывку, — сказал Питер.
— Может, и отпускают, а тебе есть куда ехать?
— Да, у меня есть... — начал было Питер, но, решив не говорить лишнего, поправился: — У меня есть знакомые в Гудбурге, хоть я и сирота, но добрые люди попадались.
— А у меня на хуторе жена и двое ребятишек остались, — с горечью сообщил Густав.
— Одни маются?
— Старики мои живут рядом, должно, помогают. Мне бы только вырваться — как будет возможность, обязательно сбегу.
Неожиданно в сарае появился сержант Гудьир, все повскакали с мест, не зная, что ожидать от такого визита, однако мучитель был сильно пьян и покачивался. Увидев Питера, он подошел ближе и ткнул его пальцем в грудь.
— Завтра... чтобы завтра стена у Магды была доделана, сучонок! Понял меня?
— Понял, господин сержант!
— То-то — Гудьир погрозил кулаком. — Смотри у меня! — И, повернувшись, крикнул: — Все смотрите у меня!
Покачиваясь, он покинул сарай, и все вернулись на места.
— Да, нелегко этой сволочи представить, что будет стоять с нами в одном строю, — сказал Крафт.
— Точно, — кивнул Густав. — Неизвестно еще, от кого скорее получит, от чужих или от своих.
— Для него здесь своих нет, — возразил Спирос. — Ну разве что ублюдки этого Рафтера.
— Рафтер переживет сержанта ненадолго, — уверенно заявил Крафт.

28

Ночь выдалась неудачной, капитану фон Криспу не везло в игре, поначалу он выигрывал, но затем фортуна отвернулась, и кости стали падать не так. Он пытался их менять, использовал известные ему заговоры на удачную игру, но ничего не помогало.
Сначала проиграл жалованье, потом деньги, полученные от разбойника Теллира, а затем, не сумев сдержаться, поставил своего чудо-коня вместе с дорогой упряжью — всего за семь золотых, хотя сам платил двадцать пять.
Лошадь забрали сразу, предложив для смеху дать на время осла. Это была попытка затеять драку, однако странное дело — драться фон Криспу не хотелось, хотя он и слыл дуэлянтом.
— Нет, господа, благодарю покорно за осла, пройдусь лучше пешком, на свежем воздухе лучше думается, — криво улыбнувшись, ответил фон Крисп.
— Ну как знаете, капитан, может, все же дать вам хотя бы провожатых, на случай если столкнетесь с пьяными крестьянами?
Это говорил Гамбридж — жалкий насмешник — и с ним трое дружков, о дуэли речь не шла, они хотели напасть разом и убить не по правилам. Эта кучка мелкопоместных дворян с запада усердно распространяла слух, что фон Крисп не дворянин и всего лишь подделал фамильные бумаги.
— Благодарю за помощь, но я обойдусь.
— Ну как знаете, капитан.
Покинув компанию неприятелей, фон Крисп пешим отправился на другой конец слободы, где снимал в доме две просторные комнаты.
Разумеется, никакие крестьяне или даже сельские разбойники на него не напали, собаки и те держались подальше от озлобленного проигрышем дворянина.
Едва не выбив ногой дверь, он швырнул ножны с мечом о стену и закричал на слугу, чтобы тот поднимался и шёл среди ночи в гарнизон — взял для него казенную лошадь.
— Вставай, скотина, утром я должен быть у графа Штейнбера!
— А где же ваша лошадка, ваше благородие? — забылся со сна слуга и тут же получил по морде. Не хватало еще, чтобы фон Крисп отчитывался перед каким-то лакеем!
Слуга быстро оделся, взял широкий нож и старый арбалет и отправился в город, а фон Крисп попытался самостоятельно снять ботфорты. Это оказалось не так просто, пара была тесной, шитой больше для форсу, чем для удобства. Фон Крисп довел себя до бешенства и едва не повыдергивал собственные ноги, пока ему удалось разуться.
Измучившись, капитан повалился на кровать и сразу заснул.
Довольно скоро его разбудил петушиный крик и голос слуги, тот расталкивал хозяина, приговаривая:
— Ваше благородие, пора вставать, вам к графу следует явиться. Ваше благородие...
— Все, я проснулся.
Слуга отошел.
Фон Крисп спустил ноги на пол и растер лицо руками. Вот и все, опять нет денег и снова нужно искать этого мерзавца Теллира: капитан давно на него работал.
В его обязанности входило уводить с важных торговых дорог охрану, заслон из императорских солдат. Ненадолго, иногда двух-трех дней хватало, чтобы Теллир со своими головорезами захватил один, а то и два обоза. Людей, тех, кого не зарезали, продавали на невольничьих рынках, а товар — в городах, куда обозы направлялись изначально.
Дело было опасное, если бы все открылось, капитан мог получить не просто смерть, а четвертование, однако пока ни свидетелей, ни обвинителей не находилось. Да и куш того стоил: иногда доля капитана доходила до тридцати золотых, ради этого стоило рискнуть.
Для офицера его ранга деньги были огромные, однако они развращали и не задерживались, уходя словно в песок. То он заказывал дорогое оружие с изумрудами на ножнах, доспехи с полировкой и воронением, шляпы с плюмажем и лошадей породы эрдхорц, потом проигрывался и начинал распродавать свои богатства, вскоре оказываясь неспособным заплатить за обед в харчевне.
Вот и сейчас он оказался при казенном наборе, правда, ботфорты с серебряными шпорами еще остались, но на них требовалось найти дурака, чтобы купил, а потом терпел и ходил с улыбочкой в этих пыточных колодках.
Снова нужно было идти на поклон к Теллиру — эрмаю Теллиру, как называли его кочевники. Он не был похож на своих земляков ни внешне, ни повадками и, по мнению фон Криспа, был смешанных кровей. Капитан подозревал, что и в других краях у Теллира имелись подобные помощники на дорогах, именно предводитель карсаматов был тем свидетелем, который мог довести капитана до рук палача. Смерти фон Крисп не боялся, но суд, позор — нет, этого допустить было нельзя, а потому следовало подумать о том, как заставить Теллира замолчать навсегда.
Задача была не из легких, угостить такого кинжалом — дорогого стоило. Теллир якшался с колдунами и даже купил у одного из них существо из сумрачного мира — эртадонта. Предводитель разбойников уверял, что отдал за него то ли пятнадцать, то ли двадцать девственниц, этот сутулый урод всегда слонялся недалеко от хозяина и пугал лошадь фон Криспа, когда тот встречался с Теллиром.
Капитан был не из пугливых, но при виде этого существа и у него по спине бегали мурашки.
— Ваше благородие, вам сегодня ехать куда-то! — напомнил слуга, и капитан вынырнул из череды невеселых мыслей.
— Лошадь привел?
— Привел, вон во дворе стоит — мардиганской породы.
— Мардиганской породы... много ты понимаешь, дурак. Неси умываться.
Слуга поставил таз и встал с кувшином наготове.
Капитан умылся, промокнул лицо и шею полотенцем, после водной процедуры в его голове стало проясняться. Пригладив волосы, он выглянул в окно — во дворе действительно стоял строевой конь уже под седлом.
Снова подумалось о Теллире, с ним требовалось что-то решать, фон Крисп никогда не оставлял свидетелей, это касалось всех его дополнительных приработков — помощи в похищении или даже прямых убийствах за деньги. За большие деньги!
«Просто так кинжалом его не угостишь, — сказал себе фон Крисп. — А тогда как? Надо думать, надо крепко думать».
Одевшись, он вышел во двор.
— Опять перетянул, дурак! — обругал он слугу, делая вид, что перетягивает подпругу заново. Знакомый с повадками хозяина, тот ничего не ответил — если накануне капитан проигрался, наутро все у него будут виноваты.

29

Двигаясь по пыльной дороге в сторону города Лонгрена, где находилось гарнизонное начальство, фон Крисп понемногу приходил в себя, а когда оказался на городской площади, перед ратушей, ощутил немалый голод. Часы на башне показывали, что время у него есть.
Время было, но деньги... Фон Крисп уже подумал просить в долг, однако, пошарив в карманах, нашел завалявшийся с хороших времен серебряный рилли. Это было немного, но если не заходить в табельные ресторации, на один день вполне хватило бы. Однако капитан задолжал везде и не спешил расплачиваться со всеми долгами, даже когда у него появлялись деньги.
Выбор пал на самый чистый из простых трактиров под названием «Счастливая рыба». Привязав лошадь у коновязи, фон Крисп вошел внутрь и остановился, оглядывая зал. К нему подошел трактирщик и настороженно на него уставился — уж не попросит ли его благородие снова в долг. Отказать дворянину он бы не посмел, но меню должника сильно отличалось от того, что подавали приличным посетителям.
— Я заплачу, — коротко бросил капитан, снимая шляпу и по привычке садясь на стул верхом.
Выражение лица трактирщика моментально изменилось.
— Седло барашка под красным соусом?
— У меня мало времени, поэтому принеси печеный окорок с зеленью и бутылку артугайского.
— Одну минуточку, ваше благородие.
Трактирщик поклонился и убежал выполнять заказ. Фон Крисп огляделся. Посетителей было немного: какие-то спекулянты-северяне, четверо гвардейских офицеров и один заезжий лейтенант в глупом егерском мундире зеленого цвета. Многие поиздержавшиеся офицеры заходили сюда, якобы экономя время, а на самом деле — деньги.
Принесли заказ, и капитан первым делом выпил стакан вина. После вчерашнего проигрыша он все еще чувствовал себя не очень хорошо, поэтому артугайское оказалось кстати.
Отдав должное вину, капитан взялся за окорок. Он оказался свежим и сочным — плебейская еда, но до чего же вкусно.
Насытившись, фон Крисп допил вино и как можно более небрежно бросил на стол рилли. Подскочивший трактирщик тут же его подхватил и исчез, чтобы его благородие не потребовал сдачу. Капитан все еще оставался здесь должен.
«Надо будет еще порыться в одеждах, наверное, это не последний забытый рилли», — подумал капитан.
— Как дела, фон Крисп, вижу, что денежки еще есть — может, сыграем сегодня?
Капитан поднял на подошедшего тяжелый взгляд и не спешил отвечать. Это был граф де Корнейль, сын богатого дворянина-землевладельца, деньги у него не переводились. Он носил мундир гвардейского лейтенанта, но дальше гарнизона носа не высовывал.
— Игры не будет.
— А в чем дело — поиздержались, господин капитан?
— Не у каждого есть батюшка с бездонными карманами, господин лейтенант.
— Жаль, очень, знаете ли, хочется встряхнуться.
Фон Крисп поднялся и поправил ножны.
— Встряхнуться можно и другим способом.
— Женщины?
— Нет, еще проще — драка.
Капитан уставился наглецу в переносицу, и тот отступил.
— Что-то вчера вам не хотелось дуэлей.
— Вчера было не то настроение, а вот сегодня я с удовольствием зарубил бы парочку неосторожных юнцов.
— Вот как?! — Де Корнейль сделал вид, что выхватывает меч.
— Да полно вам, граф, не буду я с вами драться — у меня в десять новое назначение. Так что в другой раз, коли охота будет.
С этим словами капитан вышел к коновязи и забрался в седло; часы на башне показывали без четверти десять, стало быть, можно ехать прямиком к командованию.
Гарнизонное здание находилось в уцелевшем крыле полуразрушенного замка, принадлежавшего некогда одному из правителей халифата. С тех времен остались только барельефы на стенах и затейливая вязь незнакомых письмен. Внутри замок был давно перестроен под нужды гарнизонного штаба.
У ворот фон Криспа перехватил конюх, ему капитан поручил коня и, глядя на простое седло, с сожалением вспомнил проигранного скакуна с позолоченным седлом и упряжью. Целое состояние отдал за десятую часть цены.
«Хорошо бы бросить играть, — подумал капитан, поправляя камзол, и с ехидцей добавил про себя: — А еще — есть и пить».
Из парадных дверей один за другим выскочили двое вестовых — один чуть не сбил фон Криспа с ног, но даже не подумал извиниться. Впрочем, капитан не сердился, видать, здорово им накрутили хвост — с генерал-графа станется.

30

В приемной фон Криспа встретил капитан-секретарь, канцелярская крыса, никогда не державшая в руках ничего тяжелее гусиного пера. Заметив вошедшего, он сверился со списком, затем демонстративно открыл громоздкую луковицу-часы и только после этого уточнил:
— Капитан фон Крисп?
— Так точно, велено явиться к генерал-графу.
— Вы очень точны — это похвально.
«Да пошел ты!» — мысленно ответил фон Крисп.
— Ну так что — меня примут?
— Примут, капитан, но чуть позже. Сейчас у генерал-графа незапланированное совещание.
— Незапланированное?
— Командующий приморской армией герцог Хотторн прибыл лично, — шепотом добавил секретарь.
— То есть все настолько скверно? — попытался угадать фон Крисп.
— К мятежникам присоединились еще несколько провинций.
— Понятно, значит, война будет долгой.
— Не то чтобы долгой, но...
За дверью послышался звон шпор, она распахнулась, и появился увешанный регалиями седой и грузный генерал-граф Штейнбер.
— Кто тут у нас? А-а, фон Крисп, заходите. Предписания для вас уже заготовлены.
Капитан вошел в огромный и сумрачный кабинет, где висел сизый сладковатый дым. Всему гарнизону было известно увлечение генерал-графа ароматическими курениями, и ему откуда только возможно тащили ароматные палочки.
За длинным совещательным столом никого уже не было, но по тому, как живописно выглядели разбросанные карты приморских провинций, капитан представил, какие страсти здесь кипели несколько минут назад.
— Капитан фон Крисп... Капитан фон Крисп... — бормотал генерал-граф, перебирая лежавшие на столе документы. — Да где же эти бумаги? Ничего теперь не найти.
Лишь перебрав несколько пачек, он нашел нужный документ.
— Ага — вот! Вы сейчас где живете, капитан?
— Тут неподалеку, ваше сиятельство, в Рийне.
— Придется переехать в Хаски. Знаете, где это?
— В сорока милях к югу.
— Правильно, в окрестностях Хаски находится гора Тонзур, на ней обычно становятся лагерем рекруты для обучения ратным наукам. В ближайшее время из Датцуна туда перебросят казенных людей, потом из других мест — предполагается собрать не менее трех тысяч. После короткого обучения двинем их навстречу мятежникам, а в ваши обязанности будет входить инспектирование лагеря и обучение трех рот, которые вы поведете в бой.
— То есть...
— То есть вы должны проследить, чтобы они имели хоть какую-то выучку.
— Кем они будут, ваше сиятельство?
— Разумеется, не конные гвардейцы, на мечах за две недели тоже никого не обучишь, значит, остается одно — копейщики. Их можно тратить без счета, поскольку это казенные люди, проданные хозяевами задешево.
— Стало быть, ни на что не годные или спесивые.
— Почти что так. Помнится, лейтенантом вы командовали в полку ротой, собранной из какой-то сволочи?
— Так точно, ваше сиятельство, сплошь были воры. Я трижды водил их на штурм Солемских высот и трижды обновлял состав.
— На Солемах было горячо. — Генерал-граф вздохнул. — Много было с ними возни?
— Десятую часть перебил собственными руками, ваше сиятельство, приходилось ставить в тылу арбалетчиков, чтобы эта сволочь шла на редуты.
— Ну, раз опыт есть, вам и быть у них командиром.
— Какая у нас будет задача, ваше сиятельство? — спросил напрямик фон Крисп. Вопрос был за пределами субординации, но капитан знал, что генерал-граф, как старый солдат, не обращает внимание на подобные мелочи. Их разговор уже выходил за пределы правил субординации — обыкновенный пехотный капитан и третий после наместника человек в провинции.
— Задача простая — продержаться до подхода легионов императора. В столице уже знают о мятеже, на неделе войска встанут на марш.
— Через месяц будут у нас?
— Да, уже через месяц. Не скажу, что все так уж просто — мятежники собрали стотысячное войско, к ним примыкают не только враги императора, но и кочевники — в надежде пограбить.
— Уверен, когда подойдут легионы, кочевники присоединятся к нам, ваше сиятельство.
— О, они отлично держат нос по ветру. Однако все свои силы мятежники применить пока не могут, войска разношерстные, еще недавно эти князьки воевали друг с другом, поэтому управлять таким сбродом будет нелегко.
— Против такой армии и казенные рабы что-то смогут сделать.
— На это я и надеюсь. Конечно, против конницы туранского хана им не устоять, но регулярных войск у нас пока крайне мало — двадцать тысяч против ста. Конечно, что-то еще наберем ополченцами, но вся надежда лишь на легионы.
Они помолчали.
— Ну ладно, разболтался я, вот документы, подорожная и, самое главное, табель на переезд и наем квартиры — четыре золотых и двадцать серебряных рилли.
— Благодарю, ваше сиятельство! — Капитан не в силах был сдержать радость: в его положении эти деньги были как глоток воздуха для утопающего.
— Желаю удачи, капитан, и хотелось бы поскорее услышать ваш доклад о готовности трех рот к выступлению.
— Приложу все силы, ваше сиятельство.
Покинув штаб гарнизона, фон Крисп перешел в соседнее здание, где располагалось казначейство. Сидевший в окошке крючкотвор с замусоленными лейтенантскими орлами внимательно изучил поданный табель и косо посмотрел на капитана, как будто тот был каким-то бродягой. Потом долго переписывал что-то в учетную книгу, присыпал чернила песком и лишь затем ушел в другую комнату, где долго лязгал ключами и гремел крышками железных ящиков. Наконец он вернулся, подал капитану на подпись книгу и только потом, словно со своими, расстался с деньгами, выложив их двумя столбиками на кожаную подушечку.
Фон Крисп сгреб монеты и довольный покинул казначейство.

31

Наступило утро долгожданного дня, когда ворота сарая широко распахнулись и наряду с опротивевшими физиономиями своих мучителей невольники увидели выстроившихся в две шеренги солдат.
— Чего смотрите, сволочи? Выходите! — привычно заорал Гудьир.
— Давай-давай, хари немытые! — вторили его помощники. Солдаты и командовавший ими пехотный сержант смотрели на все происходящее равнодушно — они прибыли из гарнизона и здешних порядков не знали.
Тех, кто, по его мнению, медлил, Гудьир хлестал плетью, однако уже как-то вполсилы.
Помощники Гудьира согнали всех в кучу посреди двора и продолжали орать и распускать руки. Гарнизонный сержант вмешался.
— Что вы собираетесь делать? — спросил он Гудьира и. не дождавшись ответа, сказал: — Нужно строить их в колонну по три, понятно? Иначе мы здесь до вечера толкаться будем!
— Ну сам и строй! — обиделся Гудьир, его лицо после вчерашнего финального возлияние было пунцовым.
— Ну и сами стройте! — тоже обиделись его приспешники, отойдя в сторону.
Гарнизонный сержант быстро и привычно навел порядок, и скоро колонна была построена. Последовала команда: «По-шли!» — и невольники зашагали, как им казалось, навстречу свободе, поднимая пыль и вызывая ругательства Гудьира.
Питер шагал в середине колонны, рядом с ним были Крафт. Спирос и Густав. Невольники уже заметили, что их мучители одеты в походные мундиры, а из двух телег, двигавшихся в хвосте колонны, одна была нагружена пожитками Гудьира и его пособников.
— Интересно, чего они там столько понабрали? — удивлялся Питер.
— Полагают, им там квартиры предоставят, — усмехнулся Крафт.
— А на самом деле?
— На самом деле там, скорее всего, чистое поле. Хорошо, если есть вода и шатры.
— Ты-то откуда знаешь? — спросил Спирос.
— Случалось мне бывать в шкуре рекрута.
— И как?
— Рекрутом перетерпел, а вот солдатом — недолго получилось. Сбежал искать лучшей жизни.
— Ну и как, нашел?
— Как видишь.
— А все же хорошо, что мы уходим, — сказал Густав. — Хотя и идем на юг, в сторону от моего дома, зато подальше от Датцуна, нехороший это город — злой.
— Нешто города бывают злыми? — усмехнулся кто-то из соседнего ряда.
— Не знаю, как другие... — Густав огляделся. — А эти пыльные стены, этих баб, замотанных в тряпки, выводки грязных детей — ненавижу я их всех, ненавижу!
Вокруг замолчали, невольники стали присматриваться к улицам, по которым шли, к домам и глинобитным стенам, к осликам с поклажей, к замиравшим у ворот женщинам в бесформенных одеждах.
Скоро вышли за город, началась бескрайняя степь.
— Подтяни-и-ись! — прокричал спереди гарнизонный сержант.
— Подтянись, сволочи! — повторил Гудьир и побежал вдоль колонны, щедро раздавая удары плетью.
Невольники недовольно загудели, закрываясь от ударов руками, что раньше делать запрещалось. Гудьир с приспешниками чувствовали, что теряют власть, и ярились еще сильнее. Все закончилось тем, что гарнизонным сержант приказал своим солдатам не подпускать их к колонне.
На последней из двух телег везли три мешка распаренных накануне кукурузных зерен и две бочки воды, маршируя по разогретой степи, казенные люди все чаще оборачивались: время первой кормежки уже прошло, и все испытывали голод.
Наконец в одной из сухих балок сделали привал — чахлые кустики давали мало тени, однако это было хоть что-то. Кукуруза слегка подсохла, и ее, сваленную из мешка прямо на телегу, кромсали деревянной лопаткой и раздавали прямо так, в руки.
Пока одни получали кукурузу, другим давали воду — по мерке на брата, поэтому кто-то давился сухой кашей, в то время как другие лили воду в пустой желудок. Впрочем, никто не жаловался, главное — не били.
После еды сразу тронулись в путь. Скоро колонна вышла на широкую наезженную дорогу, где стали попадаться повозки. Чаще это были простые возы, опасливо съезжавшие на обочину, их пассажиры смотрели на невольников с любопытством, но без сожаления. Если показывался экипаж с охраной, сворачивать на обочину и глотать пыль приходилось казенным людям.
Вскоре после полудня солнце стало так припекать, что трое невольников упали. К ним бросились Гудьир и его помощники, чтобы плетьми заставить упавших подняться, но гарнизонный сержант остановил негодяев.
— Что вы их бьете, они же без сознания!
— Так путь сдохнут! — проорал Гудьир. Во время привала он не только вкусно поел, но и выпил, отчего почувствовал в себе прежнюю силу.
— Их нужно положить на телегу, — сказал сержант, обращаясь к своим солдатам.
— Только не на ту, где лежат мои веши! — возразил Гудьир.
— Положите туда, где будет место, — не глядя на него, уточнил гарнизонный сержант.
Упавших уложили на жесткие доски телеги и обмотали головы мокрыми тряпками. Колонна тронулась дальше, однако было ясно, что следует переждать час-другой в каком-нибудь укрытии. Для этого подошла попавшаяся по пути группа скал, здесь сделали второй привал и снова покормили невольников совсем уже затвердевшей кашей.
После привала шли до самой темноты, а на ночь остановились в роще с кривыми деревцами, где рабов согнали в круг и обвязали длинной веревкой.
Ночью, тявкая от голода, к людям подбирались шакалы, их красноватые глаза светились в темноте, то приближаясь, то удаляясь.
Гудьир и его приспешники долго не успокаивались, они возились возле своей телеги, о чем-то споря и договариваясь. Когда Питер уже уснул, скрючившись на голой земле между Крафтом и Густавом, ему приснился сон, будто в сумраке, сквозь текущий туман он увидел сгорбленный, нелепо подпрыгивающий силуэт. Питер чувствовал свой страх, желание убежать, но ноги ему не повиновались, а существо выходило из тумана прямо на него, и все отчетливее Питер узнавал в нем чудовище, что заглянуло в пещеру тогда в овраге.
Разомкнулись клыки, и Питер закричал что было сил, его кто-то толкнул, и он проснулся. Эхо крика еще носилось между деревьями, и всполошившиеся солдаты звенели оружием.
— Что там такое? — сонно произнес Спирос.
— Да кто ж его знает? Кажется, орал кто-то, — ответил Густав.
— Точно-точно, я слышал! — подтвердил один из соседей. — Жутко орали, жутко!
По лесу с факелами ходили солдаты, было слышно, как они переговариваются, а рядом с ними, истерически всхлипывая, причитал кто-то из людей Гудьира.
Вскоре все вернулись назад, и Питер услышал фразу гарнизонного сержанта:
— Завтра найдем.
— А шакалы-то, смотри, разбежались, — заметил кто-то из солдат.
Все стали успокаиваться, рядом захрапели Густав и Крафт. В их окружении Питер не чувствовал страха и тоже стал засыпать, возвращаясь к продолжению сна, однако теперь видел происходящее со стороны.
Черный силуэт на дереве изготовился для прыжка, негромкие голоса, шаги, потом стремительный рывок, хруст костей и бульканье крови. А мгновение спустя — затихающий вдали крик.

32

Он проснулся от голосов, открыл глаза и увидел, что светает. Гарнизонный сержант что-то говорил пятерым солдатам, указывая рукой в глубь леса. Солнце должно было вот-вот показаться, а со стороны телег раздавался храп напившегося накануне Гудьира.
Позвякивая амуницией, пятерка солдат исчезла в тумане. Питер поднялся на ноги.
— Тебе чего? — строго спросил часовой.
— Мне бы отлить, ваша милость.
— Давай вон под тот куст — чтобы я тебя видел.
Перешагивая через спящих, Питер подошел к кусту. Голоса солдат все еще доносились из рощи.
— Вон, смотри! Великие небеса, что же это?
Сделав свои дела, Питер вернулся на место.
— Ты куда ходил? — спросил Спирос.
— Под куст.
— М-м, понятно.
Солдаты возвращались, эмоционально обсуждая увиденное, сержант поспешил им навстречу. Питер стал прислушиваться.
— Может, принести сюда?
— Там нечего нести, сержант.
— Хорошо, возьмите двоих из колонны и копер с телеги. Пусть закопают на месте.
Солдаты подошли к невольникам.
— Эй ты, — указал один из них на Питера. — Вставай, пойдешь с нами, и прихвати еще одного.
— Спирос, поднимайся.
— Ты чего? — Спирос недоуменно уставился на Питера, но, заметив солдат, немедленно вскочил.
— Надо сделать какую-то работу, — пояснил Питер.
— Надеюсь, не стену строить, — пробурчал Спирос.
Солдаты повели их в глубь рощи, солнце уже поднялось над горизонтом, и его лучи насквозь прошивали слабые кроны.
— Какие страшные деревья, — негромко сказал Питер, глядя на неровные стволы и узловатые искривленные ветви.
— Это акации.
— Разве акации вырастают такими большими?
— На моем острове акации растут еще больше.
Внезапно шедший первым солдат остановился. Питер осторожно выглянул из-за его плеча.
— Вот тут и копайте. — Солдат отдал ему копер. — И поскорее, нечего тут глазеть.
Стараясь не смотреть на то, что осталось от человека, Питер начал долбить глинистую землю.
— Да ведь это Турульфар! — не удержался от восклицания Спирос.
— Скорее его половина, — поправил солдат.
— Ну-ка, дай я. — Спирос взял у Питера копер, и в его руках работа пошла быстрее.
— Кто же его так, ваша милость? — спросил Питер.
— Да уж не шакалы. — Второй солдат обогнул окровавленный обрубок — здесь была только верхняя часть тела, — прошелся чуть дальше от дороги, потом вернулся. — Следы ведут на запад. Возможно, медведь.
— Здесь медведей отродясь не водилось, — возразил другой солдат. — Ты посмотри, какие следы от зубов, — его перекусили разом.
— Значит, это он кричал? — снова спросил Питер.
— Ночью-то? Нет, это второй — который уцелел. Он и не видел ничего толком — пьян был, сволочь.
Спирос наковырял достаточно земли, и Питер стал руками ее выгребать.
— Там на дереве следы от когтей, должно быть, он прыгнул сверху.
— Да, — машинально подтвердил Питер, вспоминая сон. — Он прыгнул с дерева.
Спирос снова начал долбить неподатливый грунт.
Послышались тяжелые шаги, Питер оглянулся — к ним шел сержант Гудьир. Он сильно шатался, то и дело хватаясь за колючие ветки.
— Эт-то что тут?! — Оттолкнув Питера, он недоуменно уставился на останки, потом на его лице проступил страх. — Не может быть... этого не может быть... Турульфар... — Наклонившись над тем, что еще вчера было его помощником, он спросил: — Кто его так, а? — Потом посмотрел на солдат и беспомощно протянул к ним руки. — И где же остальное?
Спирос продолжал долбить не останавливаясь. Он с удовольствием выкопал бы яму пошире, чтобы хватило и Гудьиру.
— Хватит, — сказал один из солдат. — Выгребайте, этого достаточно.
Питер очистил яму, затем они со Спиросом взялись за руки половины Турульфара и свалили ее в яму.
Гудьир всхлипнул и пошел к дороге.
— Закапывайте, — сказал солдат.

33

К полудню колонна вышла к горе Тонзур, представлявшей собой огромный холм со стесанной вершиной. По пологому склону, извиваясь, шла дорога, она вела в небольшой городок, располагавшийся в паре миль.
— Хаски, — сказал Спирос, он неплохо знал эти места.
Путь до горы и подъем заняли еще часа четыре. После этого измученные невольники увидели, что представляла собой вершина Тонзура. Вытоптанное пространство с остатками вкопанных столбов, прежде на них натягивали шатры. Два разваленных очага и насыпные валы с востока и запада, сооруженные непонятно для каких нужд.
— Так тут же нет ни хрена! — воскликнул пораженный Гудьир, видимо надеявшийся уже сегодня въехать в новую квартиру.
— Нужно ехать в Хаски, — сказал гарнизонный сержант. — Разгружайте одну телегу, я поеду в город к коменданту. Он должен знать, что делать.
Взяв с собой двух солдат, сержант на телеге отправился в город, а перед этим что-то нашептал оставшемуся за него солдату. Можно было не сомневаться, что тайные инструкции касались Гудьира и его помощников.
После отъезда солдаты перевели невольников в тень насыпного вала. Питер вскарабкался наверх, чтобы посмотреть, что там дальше, но был остановлен предупредительным окриком. Он сразу спустился, но то, что успел увидеть, произвело на него большое впечатление.
— Ну и что там? — спросил Густав.
— Кладбище.
— Что?
— Могилы по всему склону до самого низа.
— Как это понимать? — Густав посмотрел на Крафта, потом на Спироса.
— Как понимать? Военная учеба дается нелегко, вот как это надо понимать.
— Но он сказал — по всему склону!
— Лагерь здесь не первый год, вот и накопилось.
Когда тени удлинились и все отдохнули и порядком проголодались, послышались крики солдат:
— Едут!
— Целый обоз едет!
Настроение поднялось, ложиться на голодный желудок не хотелось, однако пришлось ждать еще около часа, пока первая телега въехала на гору.
Обоз оказался немаленький — больше полусотни возов. Всех здоровых тотчас поставили на разгрузку, прибывший с сержантом комендант, отставник в потрепанном офицерском мундире, со знанием дела руководил разгрузкой и постановкой лагеря. Как оказалось, он делал это уже не первый раз.
Распределенным на команды невольникам приказали забивать колья, чтобы поставить шатры для складов, другие строили загон для скота — сюда обещали пригнать овец. Отдельно сгружали бочки с водой и мешки с обувью — будущие солдаты императора не могли воевать босыми.
Питеру со Спиросом досталось носить длинные, словно жерди, учебные пики.
— Тяжелые же они, а? — сказал Питер.
— Намучаемся мы с ними.
— Стой! — закричали совсем рядом. Кричал солдат, заметивший беглеца. Воспользовавшись сутолокой, один невольник сумел просочиться сквозь оцепление. — Стой! — еще раз крикнул солдат, снимая с плеча огромный банкийский лук.
Подбежал сержант.
— Стреляй, а то уйдет!
— Может, на лошади догоним?
— Стреляй-стреляй, другим урок нужен!
Солдат положил на тетиву огромную, размером с дротик, стрелу, растянул лук и с треском спустил тетиву. Было видно, как беглец взмахнул руками и упал.
— Молодец, — похвалил сержант. — С полсотни шагов. — Затем огляделся. — Нужно взять кого-нибудь, чтобы убрать его.
— А вот эти двое. — Один из солдат указал на Питера со Спиросом. — Для них уже дело не новое.
— Хорошо, бери их, пусть закопают поскорее и возвращаются — работы слишком много.
Как удалось выяснить на месте, убитый стрелой беглец оказался самым младшим из людей Рафтера. Солдат выдернул из тела стрелу, а Питер со Спиросом отволокли его к кладбищу и там быстро выкопали яму — земля здесь была мягкая. Похоронив первую жертву лагеря, в сопровождении солдата они пошли обратно в гору, рассуждая над тем, зачем этому парню нужно было бежать.
— Он самый младший из всей шайки, — сказал Спирос. — Наверное, решил, что солдатская доля не для него.
— А может, его Рафтер послал — чтобы проверить, можно ли самому сбежать?
— А вот тут ты прав, эта сволочь все привыкла делать чужими руками. Нужно не дать ему снова захватить здесь власть.
— Как это сделать, если он заодно с Гудьиром? — возразил Питер.
— Наш мясник уже не тот, ты же сам видишь.
— Вижу.
— Может, он и знает, как забить человека палками, но из военных наук не помнит ничего — давно пропил все мозги. Стоит приехать знающему человеку, и Гудьира отправят подальше.

34

Получив деньги, капитан фон Крисп не удержался от того, чтобы поменять седло. Старое, разбитое он выбросил, подобрав у шорника новое, с начищенными медными бляшками, и, довольный обновкой, всю дорогу до Рийна ехал улыбаясь, снисходительно поглядывая на возвращавшихся из города пеших крестьян.
Когда подъехал к дому, ему навстречу выбежал слуга.
— Ваше благородие, да вы никак лошадь новую купили?
— Ладно врать-то, дурак, не видишь разве — седло поменял!
— Новое. Играли сегодня?
— Да где же мне играть, дурак, я же по делу ездил.
Объясняться с людьми низкого происхождения фон Крисп не привык, однако слуга работал у него второй год и исправно выполнял все обязанности. Раньше у капитана с прислугой были проблемы — не проходило и двух недель, как он избивал в кровь очередного неумеху и искал нового, а с появлением этого, немолодого и опытного, стало проще.
— Денег в казначействе дали на переезд, оттого и обновил седло.
— Так мы переезжаем? А куда?
— В Хаски.
— Да ну, ваше благородие, не надо — климат там отвратительный, сухо очень и пыльно.
— Да у меня приказ, дурень ты эдакий, перебираться к горе Тонзур. Знаешь такую?
— Слыхал. — Слуга почесался. — Но будь моя воля — я бы не поехал.
— Тебя не спросили. Иди собирай вещи, и чтобы не как в прошлый раз!
— Ваше благородие, так в прошлый раз я ровно все уложил, а вы принялись ремень парадный искать и сами все помяли...
— Пошел вон! — разозлился фон Крисп.
Слуга побежал к воротам.
— Куда?! — снова крикнул капитан.
— Собираться, ваше благородие!
— Коня прими.
Капитан спешился и отдал повод слуге. В проломе стены, разделявшей соседние дворы, появилось милое личико Лейлы, дочки плотника, что жил по соседству. Как и все девушки селения, она была тайно влюблена в высокого статного офицера — такие мужчины появлялись здесь не чаще раза в сто лет.
Едва взглянув на девушку, капитан отвернулся, его огрубевшее сердце уже не радовали молодые прелестницы, отношения с женщинами не приносили той новизны, которую давала игра. Игра и война — вот что будоражило его кровь.
Фон Крисп вошел в комнату и опустился на продавленный диван. Мимо носился слуга, собирая разбросанные вещи и укладывая их в сундук.
— Ты вот что...
Слуга замер с мундиром на руках.
— Возьми телегу и лошадей и поезжай в Хаски без меня.
— Так ведь пограбят меня, ваше благородие!
— Не пограбят, пойдешь к старосте, возьмешь у него в компанию двоих бездельников покрепче, телегу и лошадь тоже возьмешь у него.
— Так ведь без денег ничего не дадут!
Капитан достал из поясного кошелька серебряную монету.
— Вот тебе рилли, этого хватит.
— А чего же я в Хаски буду делать, там же квартиру нужно нанимать — давайте уж и на квартиру денег.
— Ты сумеешь ли?
— Вот те раз, ваше благородие, последние две квартиры я выбирал — вот и эту светлую комнатку, — слуга обвел рукой вокруг.
— Видно, что ты выбирал, — мышей полно.
— Так мыши по всей деревне, куда же от них. Это как мухи.
— Ладно, — согласился капитан, давая слуге еще один рилли. — Тоже подбери домик на окраине, чтобы мне не ездить через все улицы — дураков веселить.
Фон Крисп не терпел чужого любопытства, особенно по отношению к собственной персоне.
— Будет сделано. А когда же вас ждать?
— К вечеру, а может, и под утро — как сложится.

35

Отвязав еще не расседланного коня, капитан фон Крисп вскочил в седло и поехал рысью обратно в город, сопровождаемый взглядами вздыхающих девиц.
Не доехав до городской заставы полмили, капитан взял правее, чтобы въехать в город с севера и миновать площадь — ему совсем не хотелось повстречаться с кем-нибудь из приятелей или неприятелей. Дорога с северной стороны оказалась разбитой и щедро удобренной навозом, этому было свое объяснение — по ней часто проезжали гарнизонные части, возвращаясь в свои казармы, именно туда и держал путь капитан фон Крисп.
Возле дешевой харчевни какой-то пьяница отсалютовал ему мятой шляпой. Уличная девка, покачивая бедрами, пересекла дорогу, надеясь на выгодное предложение, но, прочитав на лице офицера равнодушие, обиженно надула губы.
Подъехав к каменной ограде, капитан накинул поводья на вершину кривого деревца и перемахнул через забор, игнорируя главные ворота, — он по-прежнему избегал лишних глаз.
Впрочем, их здесь и так хватало. Пересекая учебное поле, фон Крисп спугнул солдат, менявшихся и торговавших на пятачке под императорским штандартом всем, что имело ценность в казармах. Те, кто поиздержался, продавали фланелевые поддевки, обмотки, шпоры и витые плети. Другие меняли амуницию, давая за старый мундир пару ношеных башмаков. Хорошим спросом в преддверии войны пользовались амулеты от стрелы и меча, а также от огня «сернаго и древеснаго».
Солдаты спрятали под полы свои богатства, но, как только офицер прошел, возобновили торг.
Капитана интересовала казарма арбалетчиков, серое трехэтажное здание под черепичной крышей. Местами черепица покололась, и крыша была залатана промазанными смолой тряпками.
У входа на каменной завалинке грелись несколько солдат, не по форме одетые: они меньше всего ожидали увидеть здесь офицера. Кто-то штопал обмундирование, кто-то ловил на белье блох, другие просто бездельничали, шаркая в пыли ногами.
Завидев капитана, солдаты испуганно вскочили, однако поняв, что перед ними пехотный, а не гвардейский офицер, немного успокоились. Те всегда норовили довести дело до розог или карцера, пехотные же относились к солдатам снисходительнее.
— Здорово, братцы!
— Здравия желаем, господин капитан, сэр, — ответил солдат в исподней рубахе, пришивавший к мундиру пуговицу.
— Кто знает Ханса?
— Все знаем, господин капитан. Он вам нужен?
— Да, нужен.
— Так мы его сейчас моментально позовем. Зиммель, дуй за Хансом!
Голый по пояс Зиммель в стоптанных башмаках умчался в казарму. Тем временем другой солдат вынес для офицера табурет. Капитан сел.
Не прошло и полминуты, как Зиммель выскочил обратно.
— Идет, господин капитан!
Появился Ханс с заспанной физиономией. Он на ходу застегивал ремень и приглаживал волосы.
— Здравия желаю, господин капитан.
Он знал фон Криспа.
— Давай отойдем.
И капитан направился в сторону учебного поля. Ханс поспешил за ним.
— Как твои дела, охотник?
— Дела хороши, господин капитан, деньги давно пропиты, новых не платят... Вот так и живем.
— Насколько мне известно, в этом загаженном гарнизоне так живут все.
Капитан остановился и огляделся. В дальнем конце учебного поля молодые солдаты с алебардами наперевес атаковали подвешенные на цепях бревна.
— Ты как, стрелять еще не разучился?
— Мастерство не пропьешь, господин капитан.
— Это смотря как пить. О чем разговор пойдет, догадываешься?
— Что вы, господин капитан, откуда? — Ханс дурашливо развел руками.
— Работенка есть для тебя.
— Какая работенка?
— Обычная — стрельнуть надо.
— Стрельнуть, конечно, можно, только из своей машинки я не буду.
— Это для меня не новость — знаю о таком капризе.
— Не каприз это, господин капитан.
— И об этом знаю. У тебя все тот же «единорог»?
— Так точно, восемь лет уже.
— Хорошая машинка, но «единорог» здесь достать трудно.
— Я знаю, господин капитан. Но можно стрельнуть из монцевского арбалета или из машинки с севера — там гномы хорошие делают.
— У гномов товар отменный, только эти коротышки цены заламывают. Ну ладно, что-нибудь придумаем, подыщу тебе машинку.
— Подыщете машинку — стрельну.
Капитан снова огляделся, пора было заканчивать разговор, и так его здесь много кто увидел.
— Почему не спрашиваешь в кого?
— А мне без разницы. — Ханс зевнул и почесал живот.
— Есть один человечек.
— Из благородных?
— Я бы не сказал. Он карсамат.
— Карсамат? — удивился стрелок. — Наверное, не простой карсамат?
— С простым я бы не связался.
— Сколько заплатите?
— Четыре золотых.
— Четыре золотых — деньги хорошие, но чтоб вернее попасть, нужно бы удвоить.
— Хорошо, получишь восемь, — легко согласился капитан и улыбнулся: он не собирался платить Хансу ни гроша.
— Когда надо будет все сделать?
— Я должен договориться о встрече, чтобы подвести его к тебе получше. Думаю, на неделе все и произойдет.
— Хорошо бы авансик, господин капитан.
— Вперед не плачу, разве что один рилли — как знак моей доброй воли.
Сунув монету Хансу в кулак, фон Крисп, не оборачиваясь, пошел прочь. Снова миновал торговый пятачок, вызвав у менял минутное замешательство, придерживая ножны, взобрался на стену и с нее — прямо в седло.

36

Сделав одно дело, фон Крисп не спешил ехать в Хаски. Помимо стрелка для Теллира нужно было подумать и о средстве против его страшного чудовища. Оно всегда находилось рядом с хозяином, оставаясь в лесу, лишь когда Теллир продавал в городе рабов и награбленный товар.
Стрелять карсамата-полукровку в городе было бы проще, однако он назначал встречи только в лесу — там., под прикрытием своего чудовища, Теллир чувствовал себя хозяином положения.
Чтобы избавиться от этой твари, следовало раздобыть какое-нибудь зелье или узнать заговор. Капитану еще не приходилось иметь дело с существами из иных миров.
Дорогу к нужному человеку он знал весьма приблизительно, нужно было попасть в Суконную слободу, где жили валяльщики шерсти, а уж там спросить более точный адрес.
Располагалась слобода в самом низком месте, где можно было докопаться до воды — она здесь была меловая, осаженная, однако мастера научились использовать и ее. То, что тут валяют шерсть, было ясно еще за полмили — ветер доносил такой запах, что конь фон Криспа начал недовольно всхрапывать.
Капитан въехал на кривую улочку. За глухими заборами нельзя было увидеть ни человечка, только вонючий пар поднимался над валяльнями, заставляя фон Криспа давать коню шпоры.
Едва заметив прохожего, фон Крисп пытался его нагнать, однако местные были пугливы и прятались прежде, чем офицер успевал с ними поговорить.
Конь снова фыркнул и замотал головой.
— Я и сам едва дышу, приятель, — посочувствовал ему капитан и, увидев очередного прохожего, погнал коня вскачь.
В этот раз прохожему было не отвертеться, он прижался к чужим воротам, дрожа от страха всем телом. Это оказался мальчишка лет двенадцати, босой и с красными, привыкшими к работе в воде руками.
— Ох и воняет тут у вас, парень!
— Мы и не замечаем. — Мальчишка стрелял глазами по сторонам, выжидая момент, чтобы удрать.
— Не бойся, я тебя не трону — мне только спросить нужно.
— Чего спросить? — Было видно, что мальчишка военному не верит.
— Скажи, где здесь живет старик Теодор?
— Это колдун который?!
— Да вроде так. Где он живет?
— Там, на отшибе, — махнул мальчишка рукой.
— Может, ты меня проводишь? Я дам тебе кадастр. — Капитан показал медную монету.
— Нет-нет, что вы, я к нему не пойду — у нас его все боятся!
И посчитав, что момент наступил, мальчишка пустился наутек.
Делать было нечего, капитан двинулся в том направлении, куда ему указали. И не ошибся: проехав по кривой улочке всю слободу насквозь, капитан выехал на пустырь и впереди, ярдах в пятидесяти, увидел полуразвалившуюся лачугу с кучей сухих ветвей вместо крыши.
Ее окружало кольцо из больших, размером с откормленную свинью, валунов. Они были плотно пригнаны друг к другу, а роль ворот играла палка, положенная на два крайних валуна.
Стекла в единственном окне не оказалось, вместо него был бычий пузырь, уже изрядно пожелтевший. Справа от входа торчали из земли три тотема с остатками подношений — полусгнивших фруктов, семян и скелета мелкого животного.
Остановившись, фон Крисп собрался с духом и крикнул:
— Есть здесь кто-нибудь?
На крик из наваленных на лачугу веток взлетела ворона. Каркая, она сделала над лачугой несколько кругов и снова спряталась в ветках.
Дверь со скрипом отворилась, и на пороге появился немолодой человек лет пятидесяти, с коротко остриженными седыми волосами. Один его глаз был сильно прищурен, оттого казалось, что старик крив. Его одежду составляла большая баранья шкура, прихваченная на поясе веревкой.
— Мне нужен Теодор! — сказал фон Крисп.
— Нет его.
— Мне сказали, что он живет здесь, у меня к нему дело.
— Нет у тебя к нему никакого дела.
— Я должен передать ему деньги.
— Какие еще деньги?
— Мне нужна помощь, и я готов платить.
Старик повернулся и зашел внутрь лачуги, оставив дверь открытой, потом выглянул и сказал:
— Лошадь оставь за кругом.
Спутав плетью передние ноги коня, фон Крисп перешагнул через валуны и, подойдя к лачуге, осторожно заглянул внутрь.
— Не бойся, не укушу. — Старик засмеялся хриплым лающим смехом.
Капитан вошел и огляделся. Здесь было довольно светло, солнечный свет проникал через набросанные вместо крыши сухие ветви. Пахло сушеными травами пучки которых в изобилии висели на всех стенах.
Хлопнула дверь, фон Крисп вздрогнул и оглянулся.
— Что, господин офицер, страшно? — снова засмеялся старик.
— Непривычно.
— Гак что привело тебя ко мне?
— Я хочу извести зверя.
— Ты военный человек, умеешь стрелять из лука, арбалета — убей зверя, как захочешь.
— Это не совсем зверь, это демон, купленный у эберийского колдуна.
— Как он называется?
— Я не знаю. Он живет у одного человека и предан ему как собака, повсюду его сопровождает и охраняет. Ходит на задних лапах, у него большие когти и фигурой похож на горбуна. Еще у него огромные клыки и такая пасть, что он может запросто перекусить барана.
— Ты описываешь эртадонта.
— Эртадонт? И как же мне его убить?
— Этот демон очень быстр, ты ничего не сможешь ему противопоставить.
— Я это понимаю, поэтому прошу дать мне какое-нибудь снадобье или научить заклинанию.
Колдун помолчал, обдумывая предложение.
— Я помогу тебе, однако изводить эртадонта не буду — тебе придется сделать это самому.
— Как ты поможешь мне?
— Я смогу опьянить демона, он станет медлительным, и ты убьешь его.
— Что ты мне дашь?
— А сколько ты заплатишь?
— Я сейчас стеснен в средствах, но...
— Один золотой.
— Годится.
Капитан достал из поясного кошелька золото и передал старику, за что получил свернутую из просушенного пергамента трубку, залитую с обеих сторон древесным клеем.
— Это фетиш.
— Фетиш? Там внутри что-то пересыпается, — заметил фон Крисп.
— Без нужды не стоит его встряхивать.
— Но как им пользоваться?
— Когда увидишь эртадонта близко, переломи фетиш. Вот так. — С этими словами колдун переломил сухую палку, от звонкого щелчка распахнулась дверь. — Все, теперь уходи.
Капитан повернулся и пошел прочь, а оказавшись в огороженном валунами круге, почувствовал желание поскорее убежать, однако коня нигде не было, к тому же слобода оказалась на удивление далеко — где-то возле горизонта.
Фон Крисп запаниковал, он слышал, что иногда колдуны забирали к себе тех, кто приходил к ним. Перепрыгнул через ограду, он увидел своего скакуна лежащим на земле. Фон Крисп осторожно к нему приблизился — лошадь лежала неподвижно с открытыми глазами.
— Эй. — Фон Крисп дотронулся до шеи коня, и тот вздрогнул, по телу животного пробежала судорога, и он ожил. Быстро поднялся, и капитан тотчас распутал ему ноги.
Не мешкая, фон Крисп запрыгнул в седло и поскакал в направлении слободы, превозмогая мучительное желание оглянуться.

37

Первая ночь в лагере прошла спокойно, никто не пытался бежать, не было слышно воя шакалов. С рассветом прибыл новый обоз с холстами для шатров и шестами для них, невольников сразу подняли и поставили на работы.
За первый день они установили только десять шатров, а нужно было еще не менее двадцати. Говорили, будто казенных людей сгоняют отовсюду и скоро в лагере будет яблоку негде упасть.
Пока ставили шатры, приехали крючкотворы и стали обходить работающих, спрашивая имена и клички. Гарнизонный сержант объявил, что теперь каждый день будут проводить проверки — для невольников это было внове, поскольку Гудьир никаких проверок не проводил.
Сам он почти не появлялся, прячась в отдельном шатре со своими помощниками, однако Питер слышал, как его вызывали к военному коменданту Хаски и тот выговаривал Гудьиру за пьянство.
Работы было много, и, чтобы не останавливаться, трое отряженных невольников разносили по бригадам миски с кашей — завтрак, от которого они давно отвыкли. Каша была без червей, с оливковым маслом и куском лепешки. Полагались и ложки, правда, на всех их не хватало, и приходилось ждать своей очереди.
Позже обещали наладить приготовление чая, но пока в лагере не работали очаги и еду приходилось возить из Хаски.
— Эх и зажили мы, а? — восхищенно покачал головой Крафт, сидя в перерыве на земле с глиняной миской, полной овсяной каши. — Кто бы знал, что когда-нибудь вырвемся из лап этого вампира Гудьира!
— Мы не только вырвались, мы с ним еще посчитаемся, — добавил Спирос. Не дожидаясь, когда освободится ложка, он ел кашу, подбирая ее куском лепешки. Его примеру последовал и Питер, он ничего не говорил, просто наслаждался полученной свободой и горячей кашей на завтрак.
— Если б не воевать, можно было бы с такой кормежкой и двадцать пять лет служить у императора, — заметил Крафт.
— Нет, — вздохнул Густав. — Мне нельзя, мне домой возвращаться надо.
— Как же ты возвратишься, побежишь?
— Может, побегу. — Густав перестал есть и огляделся. — Не отсюда, конечно, а потом — чтобы стрелу не получить, как тот человек Рафтера.
— А вы заметили, что Рафтер и здесь сумел приспособиться? — вспомнил Питер. — Вчера он уже отирался возле писарей.
— Это не писари были, кладовщики, — с видом знающего ответил Крафт. — Он на войну не хочет, вот и ищет здесь местечко потеплее.
— Еще и прихвостней своих пристроит.
— Это запросто.
После завтрака работа пошла быстрее, Спирос привычно махал копром, Питер отгребал каменистую землю деревянным скребком, потом Густав с Крафтом ставили столб и все вместе натягивали полотно шатра. Ближе к обеду с северо-востока стала подниматься пыль, любопытные сбегали на вал и оттуда увидели огромное стадо овец. До этого как-то не верилось, что им, людям, доведенным до скотского состояния, будет положено мясное довольствие, а теперь — пожалуйста.
Строгие охранники согнали невольников с вала, и вскоре пришла другая новость — нужно идти получать башмаки, поскольку воевать босыми не полагалось.
На примерку ходили побригадно. Когда дошла очередь до Питера и его товарищей, они обнаружили на телеге с обувью Рафтера с четырьмя его молодцами.
— Ну, что я вам говорил, — сказал Питер, чувствуя, что начинает злиться.
— А-а, должники... — Рафтер усмехнулся. — Может, обойдетесь без обувки?
— Положено, значит, отдай — нам чужого не надо, — сказал Крафт.
— Выбирайте. — Рафтер столкнул ногой с телеги несколько пар, его бандиты засмеялись.
— Это носить нельзя, их крысы погрызли, — возразил Густав, просовывая в огромную дыру два пальца.
— Другого не получите, мне приказано дать по паре — берите и уходите, к тому же вы мои должники.
Питер стал закипать, он считал, что здесь нельзя устанавливать те порядки, какие были в бараке, однако, заметив его состояние, Спирос вышел вперед.
— Ваша милость, мы понимаем, что должны вам, но и без башмаков никак уйти не можем. Может быть, вы увеличите наш долг, а мы отдадим с первых же трофеев?
— Это с каких трофеев? Ты думаешь, я за тобой до моря маршем пойду? Нет, приятель, эта дорожка для дурачков, те, кто поумнее, и здесь найдут чем заняться.
— Ваша милость, трофеи мы добудем уже в лагере.
— Откуда добудете, ты чего мне мозги полощешь, щенок?
— Ваша милость, — не терял терпения Спирос, — народу здесь все больше, что-то да появится, если не у казенных людей, так у господ офицеров...
Возникла пауза, похоже, Рафтер начинал ему верить.
— Ладно, Зиг, дай им хорошие башмаки, но смотрите у меня, чтобы через...
— Через неделю, ваша милость, — с поклоном пообещал Спирос.
— Ладно, неделю я подожду.
Башмаки померили, они оказались впору. Когда обутые возвращались к оставленной работе, Густав спросил:
— А чем же мы будем долг отдавать, а? Зачем ты наобещал ему, разве не знаешь, как они бьют?
— У нас есть неделя, — ответил Спирос. — За это время может многое измениться.
— И все же тебе не нужно было говорить за всех.
— Ты можешь вернуться и поменять башмаки на дырявые, — предложил Крафт.
— Ну, я не об этом.
— Тогда заткнись.

38

На третий день пребывания в лагере невольники продолжали его обустраивать и постоянно разгружали привезённые дрова, жерди, огромные котлы, а еще мешки с крупой, большие кувшины с маслом и огромные глыбы засахарившихся фиников. Все это богатство складывалось в простеганный шатер, которым теперь заведовал Рафтер.
— Давай-давай, заноси туда! Куда? Куда, я тебя спрашиваю, скотина, ты это понес? Снизу поддерживай, овца кривоногая! — то и дело слышались его окрики. Поскольку имущество и продукты следовало учитывать, а сам он и его подручные в грамоте были не сильны, за них это делал один из невольников.
К обеду прибыли две сотни доходяг — измученных дорогой казенных людей. Многих везли на телегах, остальные едва передвигали ноги. По сравнению с уже отъевшейся за три дня первой партией эти выглядели плохо и никак не могли напиться — выяснилось, что половину пути они шли без воды.
Когда же в обед им дали наваристую баланду, да еще с куском лепешки, у бедняг были такие глаза, будто им предложили императорский трон. Тех, которые не могли ходить, пытались лечить, но к утру многие умерли. Питеру со Спиросом пришлось рыть двенадцать новых могил.
Вместе с пополнением из доходяг прибыли дополнительные силы для охраны. Рота солдат из вольнонаемных и полторы сотни легкой кавалерии. Для них у подножия горы был разбит отдельный лагерь, все работы в нем они делали сами, без привлечения казенных людей.
На холме трудились допоздна, ужинали кашей, приготовленной на лагерных очагах, а наутро отдохнувших новичков уже отправили на работу.
Невольников из первой партии построил гарнизонный сержант и объявил, что отныне они называются Первой ротой и прямо сегодня, после завтрака, их станут обучать военному делу.
После завтрака пришли Гудьир и еще какой-то сержант, оба одеты по форме, с бронзовыми куницами на кожаных панцирях. Гудьир в военной форме выглядел нелепо, и хотя побрился, красная физиономия пьяницы его выдавала. Вместе с тем вел он себя прилично, как будто видел своих бывших подопечных впервые, и не произносил никаких ругательств страшнее «тупых овец» и «верблюдов облезлых».
Сержанты отвели Первую роту к хранилищам, чтобы раздать учебное вооружение. Питеру досталась здоровенная тяжелая жердь, Густаву тоже. Спиросу и Крафту повезло больше, им выдали палки покороче, а некоторым вместо палок вручили деревянные щиты, высокие и грубо сколоченные, больше похожие на калитки. Выглядело учебное вооружение изрядно побитым, с множеством царапин и вмятин, а на одном из щитов обнаружилось огромное кровавое пятно.
— Это что же, несчастный случай? — спросил Питер у Крафта, который имел кое-какой опыт солдатской жизни.
— Может, и несчастный, а может, наказание в назидание другим.
— Это как?
— А вот поучил сержант рекрутов, а господину офицеру их подготовка не понравилась. Он построил их в боевой порядок и атаковал с мечом в руке. Тому, кто оказался самым неподготовленным, снесли башку.
У Густава, услышавшего это, лицо сделалось серым.
— Это как же — просто убили, и все?
— А ты что, разве не от доброго Гудьира сюда прибыл? — усмехнулся Спирос.
— Гудьир — он изверг последний, а здесь — офицеры.
— Ну-ка, построились! Построились, сволочи, перед господами офицерами! — заорал не ко времени помянутый Гудьир.
Кое-как удерживая длинные палки в вертикальном наложении, невольники выстроились в одну шеренгу. Перед ними пробежал второй сержант, Уэйт, тыкая рекрутов плеткой и пытаясь придать им вид настоящей роты.
Подняв пыль, возле невольников остановили лошадей двое всадников — лейтенант и капитан. Лейтенант выглядел моложаво и как-то несерьезно, в новеньком мундире и с дорогой перевязью поверх кирасы, зато капитан производил впечатление настоящего ветерана, мундир и ремни были потерты, а меч в ножнах смотрелся неотделимой частью самого офицера.
«О, небеса!» — мысленно воскликнул Питер: он узнал капитана, который был заодно с дорожными разбойниками.

39

Поднимаясь на гору Гонзур, фон Крисп повстречал лейтенанта Горна. Они были немного знакомы, как-то капитан выиграл у неопытного лейтенанта пять золотых, однако дружбу с ним не водил: Горн был сыном богатых Родителей и пошел служить ради острых ощущений.
— Рад вас видеть здесь, капитан! — Лейтенант отсалютовал фон Криспу шляпой, тот в ответ лишь дотронулся до полей собственной.
— Неужели вас направили на эту несносную гору, лейтенант?
— Представьте, под ваше командование. — Лейтенант Горн счастливо улыбался, он искал дружбы таких лихих рубак, как фон Крисп. — Направлен к вам распоряжением генерал-графа Штейнбера.
— Приятно слышать, — кивнул фон Крисп, однако по его лицу сказать этого было нельзя.
Весь путь на гору они проделали молча. Лейтенант искал темы для разговора, однако все они казались ему недостойными такого человека, как фон Крисп. Солнце неумолимо пекло, воздух был недвижим, и это радовало только злых слепней, впивавшихся в лошадиные крупы и заставлявших бедных животных хлестать себя хвостом.
Капитан ехал в легком мундире, в то время как лейтенант Горн ухитрился напялить даже кирасу.
«На войну собрался», — усмехался про себя капитан.
Лейтенанту в доспехах приходилось туго, однако он терпел, желая появиться на холме во всей красе.
На краю лагеря в шатре находилась временная ставка коменданта Хаски — Кугеля, отставного капитана. Когда фон Крисп и Горн подъехали к его шатру, комендант отдавал распоряжения двум сержантам, помогавшим в организации работы в лагере. В одной сорочке, с засученными рукавами, он что-то разъяснял им, поминутно тыкая пальцем в план.
Увидев офицеров, он отложил работу и пошел им навстречу.
— Здравия желаю, господин комендант, — произнес фон Крисп, слезая с лошади.
— Здравствуйте, капитан, здравствуйте, лейтенант.
— Прибыл принять командование тремя ротами для обучения, вот мои бумаги.
Капитан подал документы, комендант принял их и, едва взглянув, вернул.
— Что ж, добро пожаловать. Одну роту мы уже организовали из первой партии прибывших, они отдохнули и готовы к обучению. Вы можете найти их во-о-он там, возле вала, им сегодня раздают учебное оружие.
«Учебное оружие, — мысленно улыбнулся фон Крисп. — Сказал бы уж — палки».
— Благодарю, господин комендант.
— Удачи, капитан.
— Благодарю, господин комендант, сэр! — прокричал лейтенант Горн. Комендант приветливо ему кивнул и вернулся к своему плану.
Фон Крисп ехал шагом, быстрее было невозможно, поскольку лагерь напоминал растревоженный муравейник — повсюду были люди. Со всех сторон доносился стук копров и деревянных молотков, одетые в холстяные одежды невольники ставили столбы, вязали жерди и натягивали тяжелые полотна шатров. Другие носили камни, сооружая новый очаг, а к старому кухонная команда таскала воду из привезенной бочки.
С дальнего конца лагеря неслось блеяние — это подавало голос солдатское мясное довольствие.
— Как они здорово здесь все закрутили! — восхитился лейтенант Горн, он испытывал восторг от всего происходящего.
— Да уж, — согласился капитан, поглядывая на нескольких дюжих невольников, прятавшихся от солнца и начальства под двумя интендантскими телегами с башмаками.
Лейтенант тоже их увидел.
— А это что за бездельники?
— Элита среди казенных людей — кладовщики.
— Они и одеты почище, и выглядят упитаннее.
— Да, и всегда уверены, что останутся под эдакой телегой навсегда. Глупцы, они не знают, какая судьба им Уготована.
Поглядывая по сторонам, капитан обращал внимание на то, как выглядят его потенциальные солдаты. Пока он видел, что они истощены и плохо одеты.
— Башмаки на них — дрянь, — сказал он после паузы.
— А какое нам дело до их башмаков, капитан, это ведь казенные люди, их можно тратить без счета.
«Это ему генерал-граф сказал», — догадался фон Крисп.
— Все не так просто, лейтенант, нам предстоит стоять с ними в одном боевом порядке. Или вы не собираетесь участвовать в кампании?
— Что вы, конечно, собираюсь! — Лейтенант выпрямился в седле, гордясь самим собой. — Я сам попросился в дело, честное благородное.
— Тогда вас тем более должно интересовать, как одеты эти доходяги. Если в бою они не смогут держать строй из-за того, что натерли ноги, — наша с вами участь решится быстро, под копытами вражеской кавалерии.
— Но... офицер должен быть позади каре.
— Разумеется, позади, только если каре прорвут...
— Можете не продолжать, я понял.
— Вот и отлично. — Капитан был доволен, что озадачил этого самодовольного болванчика с полным кошельком.
Места стало больше, и фон Крисп перешел на рысь. Завидев офицеров, двое сержантов стали поспешно строить свою роту. Со стороны смешно было смотреть, как суетятся, сталкиваются и поднимают пыль невольники с выданным им «учебным оружием».
«Как пьяные крестьяне с граблями», — нашел подходящее сравнение фон Крисп.
Он резко осадил коня, а лейтенант Горн едва не поднял своего мардиганца на дыбы.
Торопясь навести последний лоск, один из сержантов пробежал вдоль строя, тыкая в худые животы рукоятью плети и тем самым подравнивая шеренгу. Не останавливаясь, он подбежал к фон Криспу и начал докладывать:
— Господин капитан, сэр! Личный состав Первой роты проводит ознакомление с учебным оружием. Докладывает сержант-наставник Уэйт!
— Хорошо, а вы?
— Сержант-наставник Гудьир, господин капитан, сэр! — пуча глаза, проорал второй сержант с красным лицом пьяницы. Мундир был ему тесен — должно быть, он давно его не надевал вдали от командирского ока.
«Тыловая сволочь», — сделал вывод фон Крисп.
— Меня зовут капитан фон Крисп. В свою очередь, хочу вам представить лейтенанта Горна, он будет помогать мне.
— Здравия желаю, господин лейтенант, сэр! — прокричал Уэйт.
— Здравия желаю, господин лейтенант, сэр! — повторил Гудьир.
Горн коротко кивнул, довольный, что капитан обратил на него внимание сержантов и казенных людей.
Капитан спешился, то же сделал и лейтенант.
— Сержант Гудьир, пристройте наших лошадок.
Пьяница с готовностью подскочил к офицерам и, едва не вырвав у них поводья, заметался, пугая лошадей: должно быть, он не очень хорошо ориентировался в лагере.
«Ему недосуг — он все время пьян», — отметил про себя капитан.
— Сержант Уэйт, постройте солдат в три шеренги, впереди — защитники со щитами, за ними копейщики и последними — рогатчики.
Несмотря на усилия сержанта, солдаты Первой роты не сразу смогли разобраться, мешало учебное оружие и полное отсутствие представлений о военном деле. Капитан терпеливо ждал. В конце концов, изрядно напылив, рота встала как положено.
— Солдаты! — громко произнес капитан. — Теперь я буду называть вас только так — отныне и всегда. Обратите внимание на то, как вы построены. Запомните этот порядок: впереди — защитники, за ними копейщики и последними становятся рогатчики. Сразу скажу, что по правилам рогатчиков называют копейщиками второй линии, однако для удобства мы зовем их рогатчиками — по названию их оружия, так проще управлять в бою. — Капитан повернулся к Уэйту: — Сержант, у нас есть рогатка?
— Только наконечник, господин капитан, сэр!
— Сгодится и наконечник — принесите.
— Слушаюсь!
Сержант обежал строй, на мгновение скрылся в шатре и вскоре вернулся со ржавым раздвоенным наконечником.
— Может, почистить, господин капитан?
— Ладно, обойдемся.
Капитан смело взялся серыми замшевыми перчатками за ржавое железо и, подняв его над головой, начал объяснять:
— Наконечник рогатки представляет собой два расставленных на ширину в пять дюймов лезвия, заточенных с внутренней стороны. В свое время вам покажут, как правильно точить их камнем. Теперь вот ты, дай мне сюда свою палку. — Капитан шагнул к строю и взял из третьего ряда учебную рогатку. — Вот сюда одевается наконечник, а на противоположном конце древка находится «стопка», это выступ, который вонзается в землю, чтобы лучше упереть рогатку. Вот так. — Капитан продемонстрировал, как устанавливают рогатку, и направил ее в сторону воображаемого врага. — Посмотрите, теперь я готов к атаке вражеской кавалерии.
Капитан рассказывал так интересно, что его слушали не только казенные люди, но и лейтенант Горн, он невольно двигал руками, пытаясь повторить движения фон Криспа.
Вернув палку в третий ряд, а наконечник — сержанту, капитан тщательно отряхнул от ржавчины перчатки и продолжил:
— Почему мы применяем рогатки, ведь было бы проще использовать обычные копейные наконечники, как у пик? Да потому, что во время атаки кавалерии все, что попадет на эту рогатку, будет разорвано пополам. Рука — значит, долой ее, голова — и эту туда же, бывают случаи, когда рогатка срезает сначала голову лошади, а потом рассекает всадника надвое.
Рота загудела, пораженная таким описанием, солдаты-невольники стали по-иному смотреть на уродливые с виду палки, имитировавшие настоящие рогатки.
— Если бы на рогатках стояли обычные наконечники, всадник или лошадь нанизывались бы на них, продолжая двигаться и сокрушать строй. Рогатка же поражает врага и в то же время удерживает его на расстоянии удара.
— На расстоянии удара... — восхищенно повторил лейтенант Горн.
— Разумеется, при этом враг забрызгает вас своей кровью, но ничего — утретесь. Лучше он вас забрызгает, чем вы его.
Рассказывая, капитан прохаживался вдоль строя и заглядывал в лица рекрутов, стараясь предугадать, на кого из них можно будет опереться, а кого скосят, словно первую травку. Один из невольников показался ему знакомым, но капитан прошел мимо — мало ли чего померещится в такую жару.
— С рогатчиками разобрались, теперь о втором ряде. Когда атакующие всадники увидят наконечники рогаток, они попытаются поднырнуть под них, помогая себе мечами, и вот тут их должны встретить копейщики, оружие которых, в отличие от рогатчиков, более легкое и, самое главное, подвижное. Копейщик действует через голову защитника, но, поражая противника, ни в коем случае не нарушает строя. Стоит, где поставили, и не пытается дотянуться до цели во что бы то ни стало, за него это сделает его товарищ.
Прибежал сержант Гудьир, он принес кувшин с водой и стеклянный бокал.
— Извольте освежиться, господин капитан!
— Изволю, — согласился фон Крисп, он испытывал жажду.
Гудьир наполнил бокал и подал офицеру. Тот придирчиво посмотрел его на свет — нет, бокал был чистым.
Выпив воды, вернулся к объяснению:
— Последнее, что осталось, это первый ряд — защитники. Они становятся на одно колено и плотно смыкают щиты. Для чего они это делают? Для того, чтобы копейщиков во втором ряду не поранили снизу пиками или лошадиными копытами. Кроме щитов защитников вооружают либо короткими мечами, либо дубовыми колотушками, чтобы бить лошадей по ногам и добивать выпавшего из седла неприятеля.
Капитан еще раз прошелся вдоль строя, и снова его взгляд задержался на знакомом лице.
— Ну-ка ты, выйди из строя, — сказал он, указав на Питера.
— Я? — спросил тот едва слышно, потеряв от страха голос.
— Да, ты.
На онемевших ногах Питер вышел вперед и встал перед капитаном, уставившись в землю.
— Подними голову, ты должен смотреть мимо начальника — чуть выше его левого уха.
Питер стал смотреть, как приказано, он надеялся, что достаточно изменился за время пребывания в наемниках. Его черты заострились, лицо загорело, а волосы отросли, но капитан смотрел очень внимательно.
— Скажи, где я мог тебя видеть?
— Не знаю, господин капитан.
— Нужно говорить «господин капитан, сэр».
— Господин капитан, сэр! — громко повторил Питер.
— И все-таки где-то я тебя видел, — произнес капитан. — Встань в строй.
Питер вернулся на место, капитан еще раз взглянул на него и продолжил:
— Времени у нас мало, через две недели мы должны быть готовы выступить маршем, чтобы грудью закрыть мятежникам дорогу во внутренние провинции империи. Поэтому изучать будете самое основное, и начнем прямо сейчас. Сержант Уэйт! Ведите роту на учебное поле, мы с лейтенантом пойдем за вами.
— Направо повер-тайсь! — скомандовал Коут, однако неумелые невольники повернулись кто налево, кто направо.
— Эх вы, сено-солома! — хрипло заорал Гудьир. Пока отводил лошадей, он успел наведаться в свой шатер и подкрепиться хересом. — Шаго-ом марш!
Топая не в ногу, солдаты-невольники двинулись на учебное поле, за ними поднимался пыльный шлейф.
— Действительно этот солдат показался вам знакомым? — спросил лейтенант.
— Не знаю, возможно, показалось.
Чтобы не затевать пустых разговоров, фон Крисп последовал за ротой, лейтенант тут же догнал его и пошел рядом.
— Вот гляжу я на этих оборванцев и думаю: неужели из них можно сделать войско?
— Солдат из них может сделать только война, ими станут те, кто выживет после первой атаки. А мы постараемся научить их хотя бы разворачивать эти палки в нужную сторону.
— Я гляжу, вы захромали — вам нездоровится?
Капитан поморщился, ну до всего этому лейтенанту дело. Нога действительно побаливала после неожиданной встречи на ночной дороге, в тот вечер, когда он возвращался из города на новую квартиру в Хаски.
— Пустяк, упал с лошади.
— Как такой наездник мог упасть?
— С каждым случается.
Чтобы не отвечать на дурацкие вопросы Горна, капитан пошел быстрее.
Он действительно зашиб ногу на дороге, в трех милях от города. В первой же роще на него напали какие-то мерзавцы. Они ткнули в морду коню какой-то дрянью, чтобы он осел на задние ноги, тогда бы удобно было свалить всадника вместе с лошадью. Однако со строевым мардиганцем такого не проделать, он привык биться вместе с хозяином. Конь едва не снес голову напавшему на него разбойнику, крепко приложив его передними ногами, потом фон Крисп пустил в ход меч.
Воров оказалось не менее двух десятков, но ему удалось пробиться, правда, получил по ноге дубиной. На прощание над его головой пропели стрелы, но он сумел оторваться — конь хорошо чувствовал дорогу.
В Хаски пришлось поднимать старосту, чтобы указал, где теперь его квартира, а потом слуга положил на ногу хороший компресс из крапивы и просяной каши. Теперь осталась только легкая хромота.
Когда пришли на учебное поле, капитан стал объяснять боевое построение под стук деревянных молотков. Вывел из строя рогатчика, развернул его боком к остальным и показал, как быстро забивать стопку и упирать рогатку, а также на какой угол поднимать оружие. Затем перед рогатчиком ставил копейщика, в подробностях объясняя, как они должны взаимодействовать, чтобы копейщик не ударил стоящего сзади древком при замахе.
Последним встал на одно колено защитник, и получилось все звено в сборе — показано было наглядно, лучше не придумаешь.
— А теперь попробуйте сами, по команде «К бою!» встать именно так. Внимание — к бою!
Рота кое-как выполнила приказ, капитан прошелся вдоль строя, делая замечания, потом приказал Гудьиру, чтобы тот привел лошадь лейтенанта.
— И побыстрее!
— Слушаюсь!
Когда лошадь была приведена, фон Крисп попросил лейтенанта имитировать атаку на Первую роту, и тот с удовольствием это проделал, не зря же он пришел в такую жару в кирасе.
Когда лейтенант Горн осадил коня возле боевого порядка, некоторые из солдат-невольников попятились, оружие в их руках дрогнуло.
— Что, страшно? — засмеялся капитан. — Ничего, те, кто мчится в атаку, боятся еще сильнее, ведь вы для них кажетесь непреодолимой стеной, ощетинившейся сверкающими наконечниками. Вот теперь представьте, что у вас в руках боевое оружие, а лейтенант Горн постарается напугать вас еще раз.
И снова лейтенант пошел в атаку, а когда осадил коня, солдаты в боевом порядке только чуть дрогнули, но никто не отступил. Гудьир сбегал за конем капитана, и они с лейтенантом атаковали вдвоем, добиваясь, чтобы строй стоял как вкопанный.
Вскоре невольники стали меньше бояться скачущих на них всадников, капитан усложнил упражнение и теперь проносился вдоль строя с обнаженным мечом и резко ударял плашмя по палкам или, свешиваясь с седла, по деревянным щитам. Поначалу такими действиями ему удавалось напрочь разрушить построение, но раза с десятого рота привыкла и к этому проходу.
— Хорошо! — опуская меч, произнес фон Крисп. Он взмок, разрумянился и чувствовал себя хорошо. — Сержант, заберите коня. Кажется, у вас сейчас обед — я чувствую запах кухни. Не будем нарушать солдатских традиций, на голодной желудок — никакой войны.
Сержант Уэйт принял командование и повел роту на обед.
Руки у солдат с непривычки подрагивали, учебное оружие казалось слишком тяжелым.
— Ох и погонял, — восхищенно произнес Питер, присаживаясь возле учебной рогатки с миской наваристой баланды.
— Вот если б настоящие пики дали, тогда другое дело, — возразил Густав. — А то чего толку с палками играться?
— Ты не прав, — покачал головой Крафт, выуживая пальцами из баланды кусок мяса на косточке. — Настоящая пика вещь опасная, это все равно что ребенку шило подарить, никто ведь толком с ними управляться не может — покалечились бы, и все дела.
— В любом случае это нам на пользу — могли ведь и просто так погнать, безо всякой учебы, — высказался Спирос. — Были бы мы под властью Гудьира, он бы клал нас в землю по двое в день — как прежде.
— И никогда не знали, кто будет следующим, — согласился Крафт. — Кстати, не пора ли нам подумать о том, чтобы рассчитаться с этой сволочью?
— Думаю, не надо спешить, мы еще не обжились, — сказал Питер. Его поддержал Спирос:
— Самый молодой прав, спешить не следует, тем более что нам предстоит война с Рафтером.
— Ты полагаешь, будет война? — насторожился Густав.
— А ты думаешь, мы найдем для него пару серебряных рилли?
Густав тяжело вздохнул и сокрушенно покачал головой.
— А я говорил тебе, что не нужно обещать ему того, чего у нас нет, обошлись бы как-нибудь и дырявыми башмаками.
— Так верни их и выйди из договора! — вспылил Спирос.
— Ладно вам собачиться, — на правах самого старшего вмешался Крафт. — После драки кулаками не машут, будем выпутываться, как сможем.
— А у меня есть мысль: нужно поспрашивать у новеньких, может, кто что припрятал, или у тех, кого еще будут пригонять.
— А их будут пригонять? — усомнился Густав.
— Будут-будут, — подтвердил Крафт. — Я слышал, тыщи три нагонят, может, и не единовременно, но народу здесь будет много. Питер прав, нужно поспрашивать.
— Да? Ну найдешь ты монету, а платить за нее чем станешь? Наши штаны и гроша не стоят.
— А мы едой отдавать будем, — сказал Питер. — Народ, что с марша придет, за жратву удавится.
— О! — Спирос поднял кверху палец. — Что значит молодые мозги. Ты небось и грамоте обучен, Питер?
— Через год должен был малкуд закончить.
— Малку-у-уд? — произнес пораженный Крафт. Густав со Спиросом тоже уставились на своего товарища. — Так это ж денег немалых стоит!
— В малкуде учатся на ростовщиков, менял и банкиров, — доложил Густав. — У нас с окрестных хуторов в малкуде учился лишь сынок самого богатого скотовладельца.
Мимо прошли двое людей Рафтера, невольники замолчали, молодчики недобро на них покосились и пошли дальше, выискивая среди обедавших других должников. Вскоре одного подняли с земли и, посматривая по сторонам, стали тычками подталкивать в сторону складских палаток.
— Убить не посмеют, — сказал Крафт, провожая взглядом смирившуюся с участью жертву.
— Дык покалечат.
Спирос облизал ложку и вздохнул. Дни в лагере пролетали быстро, и подходил срок выплаты долга.
— Ничего, найдем деньги, заплатим за них едой, — начал успокаивать всех Питер.
— А как мы будет платить, самим, что ли, не жрать? — возразил Густав.
— Почему не жрать? Будем отдавать по четвертине — получится целая порция за один раз. По нашим условиям — хорошая цена.
Густав вздохнул, он не хотел отдавать четвертину порции, поскольку копил силы, чтобы сбежать. Мысли о своем брошенном хуторе с семьей, а самое главное, с лошадками и коровами, которых теперь, без сомнения, приберет к рукам брат, терзали невольника с самого первого дня пленения.
— Слушай, а чего к тебе капитан приставал, как будто вы знакомы с ним?
— Обознался, — пожал плечами Питер.
— А я думаю — нет. — На лице Густава появилась хитрая улыбочка. — Или говорить не хочешь?
— Ты бы заткнулся, а? — предложил Спирос. — Если Питер захочет нам что-то рассказать, он расскажет, если нет — его дело.
— Подъем, бездельники! Сдавать миски и строиться!
Это был сержант Уэйт.
— Гудьира что-то не видно.
— Вон он — шатается уже.

40

Когда рота вернулась на учебное поле, капитан фон Крисп и лейтенант Горн были уже на месте. Они прекрасно отобедали в офицерском шатре, причем помимо говяжьего супа и телятины в виноградных листьях попробовали то, что давали их солдатам. Инициатором был капитан, который привык контролировать все, что касалось жизни вверенных ему людей, а лейтенант, чтобы покрасоваться перед коллегой, съел чуть ли не целую порцию баланды с бараниной, в результате чего объелся.
— Что это было там в супе, капитан? — спросил лейтенант, осторожно поглаживая живот, кирасу он был вынужден снять.
— Сечка.
— Сечка?
— Да. Это крупа такая.
— Крупа? Я никогда не ел никакой крупы. Как вы думаете, меня не пронесет?
— Не знаю, — пожал плечами фон Крисп, едва сдерживая улыбку. — Мне приходилось днями сидеть на солдатской каше, и ничего особенного со мной не случалось.
— Правда? — В глазах лейтенанта было недоверие, потом он тяжело вздохнул. — М-да, а мне казалось, что на войне самое страшное — выйти лицом к лицу с противником.
— Увы, есть еще блохи, холера, кровавый понос и много чего другого, что уносит жизней куда больше, чем превосходящие силы противника... Ну вон, кажется, и наша рота идет.
Они какое-то время наблюдали за шагавшими не в ногу невольниками, которые тем не менее крепко держали учебное оружие, и высоко поднятые пятнадцатифутовые древки уже не болтались из стороны в сторону, как это было утром.
— А они окрепли после вашего занятия, капитан, — заметил лейтенант безо всякой лести.
— Окрепли, — согласился тот. — А вот сержант совсем расслабился, эк его раскачивает.
— Кажется, его зовут Гудьир.
— Гудьир. Придется поучить эту сволочь, мне такие вояки на поле боя не нужны.
Лейтенант со скрытой завистью посмотрел на фон Криспа. Ему тоже хотелось научиться говорить с такой жесткостью в голосе. Для себя он решил, что обязательно потренирует эту интонацию на досуге.
— Р-рота-а, стой! — прокричал сержант Уэйт, однако невольники какое-то время еще продолжали шлепать по пыли. — Направо повер-тайсь!
С горем пополам была выполнена и эта команда.
— Сержант Гудьир, приведите мою лошадь! — приказал капитан.
— ...ушсь! — покачиваясь, отсалютовал тот и, повернувшись, зигзагами побежал к коновязи.
Капитан стал ждать, ждали и остальные, подозревая, что сейчас что-то произойдет.
Вскоре Гудьир вернулся, стараясь держась за повод.
— Уэйт, дай ему рогатку, — скомандовал фон Крисп.
— Слушаюсь!
Сержант выхватил у ближайшего рогатчика оружие и подал коллеге. Гудьир взял древко и стал удивленно озираться, не понимая, к чему это.
— Сержант Гудьир, вы внимательно слушали все мои объяснения?
— Так тчно, гспдин кптан. сыр... сэр... Ик!
— К тому же вы имеете представление о действиях в боевом порядке, вы же настоящий пехотный сержант, я прав?
— Я прав, — кивнул головой Гудьир. — То есть — вы прав, гспдин кптан, сыр... Ик!
— Занимайте оборону, сержант, вы должны попытаться выбить меня из седла.
С этими словами фон Крисп забрался в седло и поскакал к овечьим загонам, чтобы взять хороший разгон. Лейтенант широко раскрытыми глазами смотрел на своего кумира.
Развернувшись, капитан остановился и крикнул:
— Сержант Гудьир! К бою!
И, дав шпоры, погнал коня вперед.
Что-то пьяница еще помнил, он кое-как упер древко стопкой в землю и поднял оружие на нужный угол. Капитан мчался во весь опор, все замерли, гадая, кому повезет больше.
Однако вопрос был уже решен, фон Крисп легко избежал направленной на него палки и высвобожденной из стремени ногой заехал Гудьиру в лицо — прямо всей подошвой.
Удар был такой силы, что несчастный отлетел ярдов на пять и, перевернувшись через голову, распростерся бездыханный. Со стороны казалось, что он убит, однако капитан так не считал.
— Поднимите рогатку и верните ее солдату, сержант Уэйт.
— Слушаюсь, сэр!
Рогатка была возвращена. Скоро зашевелился и Гудьир, он приподнял голову и стал тупо таращиться по сторонам, изо рта и носа у него текла кровь, бровь была рассечена. Капитан приблизился к нему и, поймав на себе недоуменный взгляд пьяницы, сказал:
— Можете идти отдыхать, сержант, сегодня вы мне не нужны.
И повернувшись к роте, продолжил как ни в чем не бывало:
— Ну, поскольку становиться в боевой порядок вы кое-как научились, сейчас мы перейдем к изучению разворота боевого строя. Это необходимо уметь делать на тот случай, если противник внезапно оказался у вас в тылу, тогда ваш командир дает сигнал и вы немедленно разворачиваете оружие в противоположную сторону по команде «Прямой разворот де-лай!».
Капитан взял паузу, глядя на то, как поднявшийся из пыли Гудьир, напялив на голову форменную киперку, удаляется прочь, роняя в пыль капли крови.
— Так вот, по команде «Прямой разворот де-лай!» копейщики и рогатчики поднимают оружие вверх и делают «Налево повер-тайсь!», чтобы между соседними звеньями появился промежуток, — в него проскакивают защитники и занимают рубеж на противоположном направлении. Следом за ними пробегают копейщики, и последними, совершив еще один поворот налево, к звену присоединяются рогатчики. Вот и все — разворот совершен, и вы ждете атаки противника. Давайте попробуйте это отработать.

41

Упражнение было не таким простым, как показалось вначале, проходы получались недостаточными, и защитники задевали щитами другие номера. Это приводило к падениям, ушибам и спорам. Лишь с пятого раза обошлось без грубых ошибок, капитан удовлетворенно кивнул и начал объяснять развороты боевого порядка на фланги.
Бесконечные повторения вконец вымотали невольников, и, когда они стали ронять учебное оружие, фон Крисп объявил окончание занятий. Сержант Уэйт с видимым облегчением увел роту к шатрам, а капитан задумался, глядя им вслед.
— О чем вы размышляете, капитан? — спросил лейтенант, подводя лошадь.
— О том, что нам пора домой — я здорово устал на этом солнцепеке.
— Может, сначала отдохнем в шатре? Там прохладно, нам подадут белое вино.
— Нет, лучше отправлюсь на квартиру, тут всего-то две мили.
Капитан взял у лейтенанта повод и, похлопав коня по шее, повел к выходу из лагеря.
— А я тоже живу в Хаски.
Лейтенант догнал фон Криспа и пошел рядом.
— Весьма разумно.
— Я хотел спросить вот о чем... — Лейтенант замялся. — Мне показалось, что это было слишком жестоко, я имею в виду беднягу Гудьира.
— Пьянство на службе — преступление.
— Но что толку в этом наказании, завтра он проспится и ничего уже не будет помнить.
— Это наука не для него — он человек пропащий. Эта наука для солдат.
— А им какая польза? Они здесь только этой, как ее, сечки могут раздобыть — рабы они и есть рабы, им напиться негде.
— Сейчас негде, но потом будет марш через многие селения, с постоями, привалами и так далее, там раздобыть вина будет проще.
— Даже если выпьют, кому это помешает на марше? Может, еще веселее пойдут.
Капитан остановился и в упор взглянул на Горна.
— Вам не хватает моего опыта, лейтенант.
— А в чем же ваш опыт?
— Пять лет назад в Санбегии мы двумя пехотными полками стояли против султана Аль-Абасса, делать ничего не требовалось, его укрепленные позиции нашими силами было не взять, а он тоже не высовывался из крепости, боясь, что мы ворвемся в нее на его плечах. Пятнадцать солдат сигнального заслона поставили пиво из местных тыкв, оно выбродило в три дня, и они напились. Напились и уснули, а это увидели из крепости, султан выпустил сотню кирасир, и, никем не замеченные, они вышли к лагерю и атаковали его. Когда мы наконец выбили их, нанеся им некоторый ущерб, оказалось, что в полку вырезано сорок девять человек.
— И что же вы сделали?
— Я заставил весь состав заслона копать могилу для погибших, они занимались этой работой два дня, потом ещё день сносили тела — сами, им никто не помогал. Потом они легли поверх этих мертвых тел, и вместе с погибшими мы похоронили их заживо.
Не говоря больше ни слова, капитан запрыгнул в седло и поехал прочь, а лейтенант Горн так и остался стоять ошарашенный.

42

Утром после завтрака Первую роту снова муштровали на учебном поле. Питер старательно выполнял все упражнения, чтобы лишний раз не привлекать внимание капитана, однако тот все же посматривал на казавшегося ему знакомым солдата.
В обед, когда невольники принимали пищу, в лагерь вошла очередная партия казенных людей — человек пятьдесят. Они были в хорошей форме и после еды вместе с другим приступили к обустройству лагеря. Количество шатров росло.
Несмотря на опасения Питера, день окончился благополучно, капитан к нему больше не обращался. После ужина многие легли спать пораньше, а Питер решил пробежаться по новичкам в поисках какого-нибудь платежного средства. В его отсутствие Крафт, Спирос и Густав вели беседу, сидя на соломенных тюфяках и расслабленно прихватывая беспокоивших их блох.
— И чем мы будем заниматься целых две недели? — недоумевал Густав. — Вроде все уже изучили...
— Все изучили? — Крафт засмеялся. — Нет, парень, по-хорошему нам бы здесь месяца два поучиться, тогда бы толк был.
— Да чего же здесь делать? Все уже понятно — «К бою», «Кругом-разворот», «Налево-направо повер-тайсь». Не дураки, все уже усвоили.
— Усвоить мало, нужно, чтобы руки-ноги сами все делали, а голова была совершенно пустой.
— Да как же пустой-то, разве это хорошо?
— Для солдата — хорошо, тогда в нем страха нет, а руки-ноги сами работают, врага разят.
— Нет, армия не для меня.
— Ясное дело, для тебя главное — коровки, — усмехнулся Спирос.
Вернулся Питер, откинул полог и в полумраке пробрался на свое место.
— Хорошая новость.
— Нам дают вольную? — усмехнулся Спирос.
— Пока еще нет, но, как я и предполагал, у одного из новичков удалось раздобыть серебряную пряжку, он нашел ее, когда они ставили столб для шатра.
— И где она?
— А вот... — Питер достал из-под штанов тряпицу, развернул ее и показал пряжку.
— Не такая уж она и большая, — со вздохом заметил Густав.
— Да, но это уже кое-что. — Спирос положил ее на ладонь, взвешивая. — Сколько попросили?
— Порцию в обед и порцию в ужин.
— Эк задрали-то! — не удержался Густав. — Надо было торговаться, чего ты молчал?
— Я не молчал, сначала он и завтрак просил, но сошлись на обеде и ужине.
— Все равно много.
— Не ной, хуторянин, нормальная цена, — одернул его Крафт. — Когда будете отдавать ее Рафтеру?
— Думаю, за день до истечения срока, — сказал Спирос.
— Почему так?
— Для окончательного расчета этого слишком мало — он озлобится, а для отсрочки в самый раз.
На том и порешили. На другой день в обед Питер привел высокого худого парня с горящими глазами, видно было, что тот никак не может наесться. Ему отложили каждый по четвертине, правда, с Густавом снова возник конфликт, он норовил дать меньше всех, и Крафт отпустил хуторянину затрещину.
Высокий забрал плату и ушел, пообещав прийти в ужин.

43

В этот вечер, после муштровки Первой роты, капитан, вопреки своему обыкновению, не поскакал первым, оставив лейтенанта в одиночестве возвращаться домой, а напротив — дождался его, и они поехали рядом, спускаясь с горы к Хаски и разговаривая о разном. Сначала перемывали косточки знакомым офицерам, потом самым удачливым игрокам и напоследок перешли к популярным содержанкам.
Эта тема не иссякла до самой развилки, на которой фон Криспу следовало ехать налево — к своей квартире, а лейтенанту — направо, поскольку он жил на другом конце городка.
Лейтенант был необыкновенно рад развитию дружбы с капитаном, и, понимая это, тот не преминул воспользоваться таким расположением.
— Лейтенант, — сказал он. — Вы не могли бы оказать мне небольшую услугу?
— Разумеется, почту за честь!
— Мне требуется временная замена на занятиях в лагере. Вы не могли бы проводить их вместо меня?
— Конечно, смогу, о чем речь. Как долго мне придется это делать?
— Думаю, дня три.
— Так долго? — вырвалось у Горна, но он тут же поправился: — То есть что же, если нужно три дня — я вас заменю на все три.
— Вы очень меня обяжете, просто так сложились финансовые дела, да и личные...
— Разумеется, я помогу.
— Спасибо, лейтенант.
Они расстались. Фон Крисп обернулся, посмотрел лейтенанту вслед — тот ехал расправив плечи, необыкновенно гордый оттого, что будет выполнять поручение своего кумира.
Дав лошади шпоры, капитан поспешил домой. Хотелось поскорее умыться, поужинать и лечь спать, завтра ему предстояло подняться до света.
Строго приказав слуге разбудить его с первыми петухами, фон Крисп решил выпить один бокал хереса, однако увлекся. В последние дни в голове стоял какой-то туман и хотелось разогнать его хмельным. Поначалу как будто получилось, но потом стало хуже. В результате утром слуге пришлось так сильно его трясти, что фон Крисп свалился с кровати на пол.
Открыв наконец глаза, он спросил:
— Что ты делаешь, дурак?
— Бужу, ваше благородие!
— А вот я тебе морду набью.
— Лучше так, вчера вы меня пообещали убить, если не подниму вас сегодня с первыми петухами.
— Правда? — Капитан попытался наморщить лоб, но от этого заболели виски. — А куда я собирался?
— В Лонгрен, ваше благородие.
— Да? А что я вчера пил?
— Херес, ваше благородие.
— И много?
— Две бутылки.
Капитан вздохнул. Херес у него был забористый, а бутылки полуторные, так что всякое могло случиться.
— Помоги мне подняться.
— Извольте, ваше благородие.
Слуга поставил на стол фитильную лампу, подхватил хозяина под мышки и привел в вертикальное положение, а когда отошел, фон Крисп покачнулся, однако к тазу для умывания подошел сам.
— Ну, где ты? Лей давай.
— Лью, ваше благородие, лью.
После умывания, промокнув лицо и шею полотенцем, капитан стал что-то припоминать. Ах да, сегодня на гору ехать было не нужно — он попросил лейтенанта заменить его. На три дня.
«Зачем мне три дня?»
Опустившись на табуретку у стола, фон Крисп страдальчески уставился на слугу.
— Ну, где?
— Вот. — Тот шагнул вперед и поставил перед хозяином бокал с дымящимся напитком. Это было нагретое виноградное вино с медом, перцем и изрядным количеством кислых ягод. Страдальчески морщась, капитан выпил содержимое бокала в несколько глотков, потом посидел пару минут с закрытыми глазами, а когда открыл их, увидел мир в совершенно ином свете.
— Давай завтрак!
— Несу, ваше благородие!
Перед капитаном появилась тарелка с яичницей из шести яиц с подрумяненными ломтиками ветчины. Он с аппетитом начал есть, тем временем слуга раскладывал на кровати мундир и в последний раз оглядывал начищенные ботфорты. Дунул на перо в шляпе и поровнее положил меч.
— А булочка с джемом будет или белый хлеб?
— Будет, ваше благородие. — Слуга поспешил на кухню и вернулся с булками, джемом и большой чашкой крепкого чая.
— М-м, она свежая? — удивился капитан.
— Так точно, ваше благородие, только из печи. Пока вы спали, я сбегал через улицу к булочнику.
— Когда же он успевает их напечь, он что — совсем спать не ложится?
— Он рано встает, ваше благородие, такое у него ремесло.
— М-да, — покачал головой фон Крисп, жуя булочку с джемом. — Я бы никогда не смог стать булочником...
Отличный завтрак хорошо подействовал на голову, капитан полностью вспомнил, зачем ему надо в Лонгрен.
— Давай одеваться!
— Все уже готово.
— А сумка?
— И сумка тоже, чтобы мундир не помялся, я вставил в него «косточки».
— Хорошо, — кивнул фон Крисп. Второй мундир, капитана Лонгренского гвардейского полка, требовался для обмана стоявших на дорогах солдат. В гвардейском мундире к капитану было больше доверия, чем в пехотном, да и подозрение удается отвести, в том случае, если все откроется и командование затеет расследование.
Одевшись и затянув ремни, капитан почувствовал себя готовым совершить задуманное. Перед выходом он еще раз заглянул в дорожную суму — там, под гвардейским мундиром, лежал завернутый в чистую тряпицу свиток с тайным колдовским порошком. Убедившись, что он на месте, капитан взял у слуги перчатки и вышел из дому.
На улице была предрассветная синь, запряженный конь тряс головой и бил копытом по створке ворот, просясь на дорогу.
— Сейчас поедем, не торопись.
Приняв у слуги сумку, капитан приторочил ее к седлу и забрался на коня.
— Когда ждать, ваше благородие? — спросил слуга, открывая ворота.
— А тебе какое дело? Жди каждый день, чтобы не загулял...
— Дык где ж мне гулять?
— Жди дня через три, — ответил капитан, выезжая на улицу, дал коню шпоры и понесся по дороге.

44

Когда солнце только притронулось к горизонту, фон Крисп уже подъезжал к городу, в низинах еще клубился туман, а в кустах вдоль дороги сонно вздрагивали птицы.
У границы города, на полупустой заставе, спал, опершись на алебарду, часовой. Заслышав стук копыт, он приоткрыл один глаз, но поняв, что это офицер, продолжил сон, даже не подумав отсалютовать.
— Хороши охранники, — пробурчал капитан, проезжая мимо.
В городе от дома к дому уже ходили молочницы, громыхали на своих арбах вечно грязные угольщики. Они стучались в ворота и ждали появления слуг с помятыми лицами, те забирали мешки с углем, вязанки лучин и, расплатившись, торопливо закрывали двери, чтобы поспать еще немного.
Проехав через ремесленный квартал, капитан остановился возле невзрачного домика за высокой каменной стеной. Спешившись и накинув узду на коновязь, он взялся за бронзовое кольцо и трижды стукнул в ворота. Почти сразу во дворе послышались торопливые шаги, и через приоткрывшиеся на дюйм ворота на капитана глянул чей-то глаз. Узнав гостя, ворота открыли шире. Фон Крисп оглянулся на улицу и вошел во двор.
— Пожалста в дом, ваша благородия, пожалста к дивану, пожалста... — затараторил низенький круглый человечек в красных шароварах и жилетке на голое тело. Из приоткрытой двери темного жилища несло пьяным дымом. Как-то раз капитан воспользовался приглашением и посидел у дивана, втягивая этот дым, но после чудесным образом потерял где-то три дня жизни — никаких воспоминаний о них не осталось.
— В дом не пойду, не люблю я вашего дивана, херес лучше. Ты, главное, скажи — дело надо делать?
— Ой нада, пожалста, ваша благородия, уй как нада!
— Ты разборчиво говори. Теллир был?
— Ой был, большой эрмай был, говорил, дорогу нада. пожалста.
— Какую дорогу? Или забыл, дурь дымовая?
— Зачем забыл? Пожалста, помню — дорога на Крей называется.
— На Крей? — Капитан сдвинул шляпу на затылок. — Это значит, пять постов и тридцать миль только в одну сторону. Придется коня менять. Ну ладно, я поеду прямо сейчас, так и передай.
— Передам, пожалста, — закивал связной Теллир а, глядя куда-то мимо гостя.
— И ты бы заканчивал с этой дурью, ошибешься разок с названием дорог, и Теллир тебе башку срубит.
— Срубит, пожалста. Башку срубит, — согласно закивал круглый человек.
Капитан махнул рукой и вышел на улицу. И чего он взялся учить этого пропащего?
Вскочил на коня и поехал на северную окраину — там находилось хозяйство знакомого конезаводчика, фон Крисп часто брал у него лошадей для своих нужд или, когда было туго с деньгами, менял дорогую лошадь на простую с доплатой. Сейчас ему требовалось сменить коня, чтобы возвращаться из Лонгрена в Хаски на свежей.
Мимо проехал дозор городской стражи. Фон Крисп даже не повернул в их сторону головы. Для военных, квартировавших в городе, стражники были чем-то вроде бродяг: всегда небритые, в засаленных мундирах и с ржавчиной на алебардах — военные их презирали.
Несмотря на ранний час, в конюшнях уже кипела жизнь, дюжина конюхов и работников выводили лошадей, носили воду, мели двор и подсыпали корм.
Выглянув из-за ворот, капитан окликнул одного из них и приказал позвать хозяина. Конюх поставил ведро и помчался к дому со всех ног.
Вскоре он вернулся:
— Хозяин идет, ваше благородие!
— Хорошо.
Во дворе показался владелец конюшен. Заметив капитана, он приветливо помахал ему — фон Крисп сдержанно кивнул. Хозяин прямиком прошел в конюшню и вскоре появился с оседланной лошадью, почти точной копией мардиганца капитана.
— Вот пожалуйста, ваша милость, хороший резвый коник — вам как раз подойдет.
— Да, настоящий строевой.
— О, так у вас другая лошадь?
— Да. — Капитан вздохнул. — С той пришлось расстаться.
— Понимаю. — Лошадник знал, что капитан игрок. — Может, хотите седла поменять?
— Нет, пусть так останется.
Перевесив сумку, фон Крисп подал хозяину два рилли — один за использование лошади, второй за молчание. Запрыгнул в седло и поскакал по дороге.

45

Теперь его путь лежал в Мыльную слободу, как называли место, где стояли прачечные. Там, среди зловонных канав с синей водой, жил крючкотвор, выправлявший для капитана подложные бумаги.
На слободской улице, как всегда, была грязь — воду здесь выливали на дорогу, застрявшую телегу с грузом серого мыла толкали трое лохматых мужиков. Заслышав верхового, они посторонились, и фон Крисп проехал по сухому краю дороги. У распахнутых ворот одного из домов подводу ждала конопатая баба, глядя мимо капитана, она задумчиво ковыряла в носу.
Доехав до покосившегося дома с саманными стенами, капитан верхом проехал через открытую калитку и, соскочив на землю, поднялся по ветхим ступеням. Дверь оказалась не заперта, хозяин дома, Мангель, лежал поперёк старого кожаного дивана, украденного, как он сам хвастался, с прежнего места службы, откуда выставили и самого Мангеля. Человек вздорного нрава, он часто дрался, оттого зубов у него почти не осталось, а один глаз едва открывался. Впрочем, это не мешало ему писать личные письма по просьбе обитателей слободки и составлять прошения, поскольку он был единственным грамотеем в округе, а еще мог подделывать подписи дюжины местных чиновников. На то и пил.
Застав крючкотвора в поверженном состоянии, капитан отыскал на полу, среди мусора, смятый медный кувшин, прошел во двор и на дне смоленой бочки набрал миной, словно налитой из канавы, воды. Вернувшись в комнату, вылил ее на голову Мангелю.
Это возымело действие, пьяница открыл глаза и произнес:
— Доброго здоровья, ваше благородие... — Потом встряхнулся, словно пес, разбрасывая по сторонам капли воды. — Чего изволите, сударь?
— Письмо изволю с полномочиями.
— Помню, как же... — пробормотал Мангель, и его голова снова безвольно упала на грязный и мокрый диван.
— Не спи! Ты мне нужен!
— Я не сплю, ваше благородие, я думаю, — не открывая глаза, пролепетал пьяница.
— Соберись, ты должен написать письмо — ты в состоянии?
— А чего его писать — все давно заготовлено. С печатью.
— Где же оно?
— Ф-ф-ф конторке.
Перешагнув через кучи тряпья и битой мебели, капитан пробрался к конторке и там, среди листов с каракулями, нашел целиком составленное письмо с приложенной самодельной печатью, однако без указания маршрута следования.
— Чего же бумага-то так криво обрезана? — высказал претензию фон Крисп.
— Зато поч-черк... ро-вы-ный... — пробормотал крючкотвор.
С этим нельзя было не согласиться: каким бы капитан ни заставал Мангеля пьяным, взяв в руки перо, тот на несколько мгновений преображался и писал, как заправский каллиграф.
Перебрав в конторке дюжину склянок, капитан лишь в одной обнаружил чернила, потом подобрал перо, расписал его на клочке бумаги и поднес письмо с принадлежностями Мангелю.
— Доску... — произнес тот, приоткрыв один глаз.
Фон Крисп поставил табуретку и подал перо.
— Какая дорога?
— На Крей.
Мангель резко выдохнул, опалив фон Криспа жутким запахом, рука его на несколько мгновений перестала трястись, и крючкотвор твердо вписал недостающие слова, затем выронил перо и снова впал в беспамятство.
Капитан помахал документом, чтобы высохли чернила, еще раз проверил написанное и, оставив на конторке рилли, покинул прибежище пьяницы.

46

Из дома крючкотвора фон Крисп прямиком отправился на Крейскую дорогу. Теперь его прикрывал документ, где говорилось: в связи с тем, что неизвестными злоумышленниками для подрыва денежного оборота империи предполагается провезти груз скверных денег, имеющих оловянное наполнение вместо золотого, гарнизонам дорожных постов следует немедленно передислоцироваться на старую дорогу до Фруска.
Солнце уже поднялось высоко и припекало довольно чувствительно, однако капитан не обращал на это внимания и все погонял коня на пыльной дороге.
Первые две мили часто попадались крестьянские арбы и возы с ремесленным товаром, потом дорога стала пустынна, и фон Крисп воспользовался этим, чтобы сменить мундир. Вместо желто-песочного мундира и коричневой шляпы он надел вынутый из сумки синий, с голубой шляпой.
Пехотный мундир убрал в сумку и помчался дальше — требовалось спешить, дорога предстояла дальняя.
Поворот за поворотом, спуск в прохладные низины, подъем на пригорки. Вскоре показалась роща кривых узловатых акаций — первый пост Крейской дороги находился в трех милях от города.
Капитан еще издали почувствовал запах кухонного дыма — гарнизон был совсем рядом. К тому времени, когда он увидел выложенный из камней форт с бойницами, его заметили с вышки. О приближающемся гвардейском офицере доложили старшему, навстречу фон Криспу из форта уже выбегали солдаты, и сержант торопливо застегивал мундир: гвардейские офицеры славились своей строгостью.
— Здравия желаю, господин капитан, сэр! — прокричал сержант, едва капитан остановил коня.
— Здравствуй, сержант. Как идет служба?
— Согласно циркуляру правил караульной службы, господин капитан, сэр! Одна смена в карауле, вторая отличает, третья держит четыре секрета на дороге.
— Стало быть, два я проехал?
— Так точно, господин капитан, проехали!
— Никого не заметил. Молодцы, исправно службу несете!
Сержант облегченно вздохнул, гвардеец оказался не зверь, глядевшие из бойниц солдаты тоже повеселели.
— У меня приказ из штаба. — Капитан развернул состряпанное пьяницей письмо. — Вам предписано сняться с этого поста и перебраться на Фрускскую дорогу — она находится западнее на три мили, и встать там на такой же пост. С собой иметь запас провизии на три дня, по истечении этого срока вернуться. Понятно?
— Так точно, понятно, господин капитан, сэр! — козырнул сержант, однако на лице его читалось удивление.
— В приказе сказано, что вам необходимо быть бдительными и перехватить неизвестных злодеев, замысливших подорвать денежный оборот империи посредством введения в оборот скверной монеты. Полагаю, монету повезут на арбах по старой дороге.
— Целые возы денег?! — поразился сержант, забыв про субординацию.
— Возможно, сержант. Само собой, злодеев надобно будет арестовать и препроводить в штаб. Понятно?
— Понял, господин капитан, сэр!
— Вот тебе документ, ознакомься. — Фон Крисп сунул под нос сержанту фальшивое письмо, однако по выражению лица того понял, что грамоте он не обучен. — Сколько еще постов впереди — четыре?
— Четыре, господин капитан, сэр!
— Ох и намаюсь я сегодня! Ну, бывайте.

47

Капитан поскакал дальше, а гарнизон дорожного поста, подгоняемый криками сержанта, принялся готовиться к передислокации.
Этот спектакль капитан разыгрывал на всех последующих постах, приказу никто особенно не удивлялся, поскольку в армии бывало еще и не такое. На старой же дороге, капитан это знал наверняка, все посты действительно имелись в наличии, был даже запас дров — все это заблаговременно построили и собрали люди эймара Теллира. Думая по дороге о кочевнике, капитан невольно вспоминал об охранявшем его чудовище. Несколько раз в тенистых рощах фон Криспу привиделись среди кустов какие-то тени, однако он гнал от себя эти страхи, ведь ему предстояло возвращаться вечером тем же путём.
Где-то фон Криспа угощали водой, где-то предлагали разбавленного вина, он отряхивал с мундира пыль, предъявлял для ознакомления текст приказа и скакал дальше.
Чем дальше от города находились посты, тем более пугал гарнизоны визит гвардейского офицера. На последнем посту очень кстати оказалась заколота дикая свинья — капитан не отказался от большого куска жареного окорока и чая, ему предлагали даже яблочное вино, но он отказался — в дороге это было лишним.
Передав ложный приказ всем пяти постам, фон Крисп двинулся в обратный путь. Солнце клонилось к горизонту, тени удлинялись, и вместе с ними начали усиливаться страхи. В каждой балке ему чудился сгорбленный силуэт эртадонта, в каждом шорохе — звуки крадущихся шагов.
Между тем к его возвращению форты дорожных постов были уже пусты — солдаты беспрекословно выполнили приказ, а стало быть. Теллир уже мог собирать здесь свою кровавую жатву.
Завидев крыши Лонгрена, фон Крисп переоделся, снова превратившись в пехотного капитана, и прибыл к конюшням перед заходом солнца.
Вернув уставшую лошадь и получив назад свежего мардиганца, он отправился домой, намереваясь засветло Проскочить рощу, где в прошлый раз получил дубиной.
Доехать удалось без приключений, слуга на радостях, что хозяин вернулся раньше срока, сбегал к богатому соседу и договорился, чтобы тот пустил его благородие в терму. И хотя фон Крисп не очень-то уважал мытье, считая это занятие для человека благородного лишним, он согласился на плебейское развлечение, поскольку слуга обещал, что после распарки с травяными мочалками усталость как рукой снимет.
Процедура фон Криспу понравилась, в дом он вернулся закутанный в простыню, следуя позади слуги, шедшего с фитильным фонарем. Невольно вспомнились дорожные страхи, но теперь это было где-то далеко.
Пить на ночь капитан не стал, наказав слуге, чтобы разбудил до восхода солнца, а когда наутро тот выполнил приказ, отказался от мундира и велел подать гражданское платье с простой шляпой и сапоги с отворотами — такие носили торговцы лошадьми.
— Так вы что же, ваше благородие, на службу не поедете?
— А какое твое собачье дело — я должен перед тобой отчитываться? — рассердился капитан, и слуга убежал искать гражданское платье. Вернувшись, он подал затребованную одежду, обувь и, пока хозяин одевался, спросил:
— Седло тоже менять?
— А на что ты его поменяешь?
— У нас старое есть, правда, драное.
— Не нужно, сейчас на таких многие ездят...
Натянув сапоги, фон Крисп несколько раз топнул, чтобы лучше сели, потом примерил кинжал — простой, в шитых кожаных ножнах, дворянского оружия брать с собой он не собирался.
После завтрака капитан сел на коня и выехал со двора.

48

Фон Крисп приехал на торговую площадь, когда там уже разворачивалась торговля. Новые телеги и арбы еще въезжали на территорию плошали, но торговцы уже кричал и наперебой, и с ними соревновались перепуганные этим балаганом ослы.
Первые покупатели недоверчиво присматривались к товару, терли его, мяли, пробовали на зуб, нищие требовали своей доли, выскакивая из-за прилавков и вызывая переполох. На шум прибывали вечно сонные и помятые городские стражники, они колотили древками алебард рыночных бродяг, а когда возвращались, требовали плату, набивая карманы то чесноком, то яблоками, то картофелем.
Между зеваками сновали карманники, они шарили в котомках и корзинах, а иногда разыгрывали целые представления, отвлекая жертву и выхватывая из-за пояса кошель.
Капитана этот шум и толчея устраивали, здесь он намеревался раствориться и не быть узнанным случайно встреченными знакомыми. Держа лошадь под уздцы, фон Крисп пробирался к стоявшему на бойком месте трактиру. Несмотря на ранний час, у его дверей уже пошатывались люди.
Обойдя здание трактира, капитан толкнул калитку и вошел на грязный задний двор. Здесь было полно клеток с кудахтавшими курами и визжащими поросятами, всех их ожидала одинаковая участь — в деревянном корыте уже лежали внутренности, а постеленные на землю доски и пенек с торчавшим из него топором были облеплены окровавленными перьями.
Из двери вышел бородатый мужик, работник хозяина трактира. Увидев благородного господина, он испуганно остановился прямо в луже.
— Не стой там, Хантер, тащи кур! — крикнули ему из помещения.
— Тут пришли его милость...
Из-за двери выглянул хозяин — в колпаке, с нечесаными бакенбардами и в засаленном халате.
— Чего изволит ваша милость?
— Мне коня нужно оставить — на час.
— Ну так пожалуйста, — улыбнулся незнакомцу трактирщик, сразу поняв, что благородный господин маскируется. — Хантер, привяжи лошадь!
Фон Крисп отдал поводья и, подойдя к хозяину, вручил ему три медные монеты по два кадастра.
— Премного благодарен, ваша милость, приглядим за вашей лошадкой, как за собственной.
Капитан кивнул и, стараясь не запачкаться, вышел со двора, потом вернулся на торговую площадь и неспешно двинулся вдоль рядов, задавая продавцам какие-то вопросы, словно прицениваясь, и поглядывая из-под полей шляпы по сторонам — нет ли поблизости офицеров.
— Творожку не желаете купить? — На фон Криспа в упор уставилась румяная веселая молодка.
— Нет, милая, не нужно.
— Жене и деткам — очень пользительно.
— У меня никого нет, — ответил он и пошел прочь.
На другом конце площади за углом старого каменного дома, под башмачной мастерской, располагалось еще одно заведение — «Счастливое дерево». Оно пользовалось дурной славой — тут скупали краденое, а если кому-то требовался человек для грязной работы, его можно было найти прямо на месте.
Городские стражники здесь не появлялись, получая мзду с «черного хода», поэтому здешние завсегдатаи находились в относительной безопасности.
Капитан толкнул дверь и оказался в полумраке зала, единственное оконце было грязным. За столами сидели не менее десятка посетителей, довольно много для этого часа. Только двое в дальнем углу вели оживленный торг, рассматривая что-то на дне кожаного мешка, остальные скучали. Одни без денег, над пустой кружкой, другие жевали холодную конину, запивая ее вонючим, сваренным прямо в подвале пивом.
На стук двери несколько человек обернулись, но сразу вернулись к своим занятиям, только седой старик со сломанным носом пристально смотрел на капитана, не отводя взгляда.
Решив не обращать на него внимания, фон Крисп двинулся к прилавку. Городской вор, ковырявший ножом столешницу, выставил ногу, загородив проход.
— Ваша милость, дайте на пиво.
— По понедельникам не подаю.
— Так сегодня среда, кажется!
— Для тебя — всегда понедельник.
Встретившись со взглядом посетителя, бандит убрал ногу. Капитан прошел к стойке и негромко сказал, обращаясь к кабатчику:
— Арбалет нужен.
— В Оружейной слободе можно купить, там этого добра навалом.
— Я знаю, только мне подешевле нужно, да и светиться перед купцами лишний раз не хочется.
Они помолчали. Капитан делал вид, что не замечает, как кабатчик перемигивается с кем-то за его спиной.
— Ну так что?
— Есть один человек, может, продаст подешевле, только все равно немалая цена получится, хорошие арбалеты дороги.
— Не бойся, я не за медяшки покупать пришел, — усмехнулся фон Крисп. На самом деле у него не было денег на оружие.
— Выйдете из двери и повернете два раза налево, туда человечек нужный подойдет, с ним и договоритесь.
— Спасибо, братец.
Капитан оставил на столе четыре кадастра и, пройдя к двери, заметил отсутствие пары посетителей — он не слышал, как они выходили. Оказавшись на улице, он свернул налево, прошел до конца каменного дома и сделал еще один поворот. И в тот же миг на него бросился с ножом седой из трактира. Выпад был стремительным и нацелен в горло, однако фон Крисп на дуэлях без правил не такого повидал. Перехватив руку седого, он ударил его кулаком в лицо. Удар у капитана был крепок, нападавший выронил нож, врезался в стену и упал, не подавая признаков жизни.
Справа мелькнул еще один силуэт, капитан выхватил кинжал, однако появившийся оборванец не нападал, напротив — он поднял руки, показывая, что безоружен.
— Эт вы здорово иво приложили, ваш милась! — Незнакомец заулыбался, демонстрируя отсутствие передних зубов.
— Ты кто?
— Хатка, ваш милась! А это — Агас!
— Зачем он нападал?
— Дурак, ваш милась! Думал, вы из службы майор-графа Тюрна. Я ему говорю — не похож человек на легавого, сразу видно, из благородных, таких в полицайстве не держат, а он свое — пойду, все одно, кровь пущу.
Капитан покосился на седого, тот находился в беспамятстве, а оборванец исподтишка смотрел на дворянина, прикидывая, где при нем кошелек, потом снова напустил на лицо дурашливое выражение.
— Ты сам-то чего пришел?
— Дык, ваш милась, вы изволили машинку пожелать, вот я вам могу хорошую и поднести.
— Ты? — Капитан усмехнулся, разглядывая наряд продавца.
— Вы на одежку не смотрите, ваш милась, арбалет у меня получше будет. Вы, извиняюсь, каким капиталом располагаете? Это я к тому, что машинка очень затейливая — гномской работы.
— Гномской? Что-то не верится.
— Не вру, ваш милась, двулучник старинный, красивый, такие сейчас и гномы делать не умеют.
— Ладно тебе петь, мне ведь он не для красоты нужен.
— Ну так понимаю.
— Машинка у тебя близко?
— Не близко, ваша милость, но давайте договоримся тогда и близко будет. У вас деньги с собой?
— Ишь чего захотел, вот когда встретимся, тогда и деньги близко будут.
— А где встретимся?
— Руины замка Босфор знаешь?
— Как не знать — три мили на юг.
— Правильно, вот там давай и встретимся через два часа, прямо на башне.
— На башне? А чего это на башне?
— Оттуда хорошо видно, кто едет, откуда. Чтобы ты дружков своих не привез.
— Ну что вы, ваш милась, я честный вор.
— Да уж я вижу, так, значит, — через два часа на башне?
— Хорошо, ваш милась, я буду.

49

Распрощавшись с вором, капитан сразу вернулся на грязный двор, взял лошадь и окольными путями стал выбираться на старую южную дорогу.
К его неудовольствию, молодцеватая посадка и гражданское платье делали его привлекательным для горожанок, шедшие на рынок горничные так и норовили попасть под копыта лошади, заглядывая под полы его шляпы и стараясь сорвать хотя бы улыбку.
А вот когда ездил в мундире, его сторонились — на всякий случай.
Оказавшись за городом, вне досягаемости любопытных глаз, капитан свернул на старую, мощенную камнем дорогу, оставшуюся с тех времен, когда еще стоял на своем месте город Мицхек — столица местного владыки. Город рос и развивался, имея собственные порты в Савойском море, однако триста лет назад правитель решил расширить границы своих владений и с большим войском пошел вдоль моря на юг.
Поначалу успех сопутствовал ему, он побеждал во всех битвах, склоняя под свою власть все новые страны, караваны нескончаемым потоком доставляли в Мицхек бесчисленные сокровища и военные трофеи.
Поход длился целое десятилетие, за это время подросли и взяли власть сыновья владыки — столица купалась в роскоши. И вдруг однажды с моря прилетело черное облако и, обратившись ураганом, разрушило город вместе с его дворцами, а владыка так и не вернулся из военного похода, как не вернулся ни один из его солдат.
Позже странствующие толкователи, приходившие в эти края, объясняли это явление тем, что одержимый гордыней владыка Кинсей вторгся в земли бильмесов. Их маги и владыки были могущественны, поскольку наследовали силу поглощенного бездной древнего мира огров. В их стране нашли свою погибель гордец Кинсей и его войско, а после маги бильмесов наслали на столицу Кинсея разрушительный смерч.
И спустя столетия, после распада великого царства Кинсея, на месте Мицхека никто не селился, а камни с развалин использовали для строительства крепости несколько поколений султанов Хаби-Бей. Когда крепость была построена, ее нарекли Босфором. Стоять она должна была долгие столетия, однако проклятие Мицхека перекинулось и на нее: Босфор пал через десять лет после окончания строительства под ударами карсаматских орд.
Фон Крисп погонял лошадь и улыбался своем мыслям. Он невольно погрузился в эту историю, услышанную от бородатого старца, которого когда-то накормил в трактире, повинуясь непонятному желанию. В оплату старец рассказал ему историю Босфора и царства Кинсея.
Теперь Босфор продолжал разделять судьбу Мицхека. камни с его развалин вывозили на строительство Лонгрена, и, кто знает, не ляжет ли однажды развалинами и сам Лонгрен, получив вместе с камнями проклятие бильмесов.
Обитые ободьями колеса арб и ломовых телег, что возили камень с развалин, выбили в старой дороге заметные колеи, правда, теперь туда ездили редко, фон Криспу не раз приходилось устраивать на башне тайные встречи, и посторонние ему не попадались.
Он полагал, что и в этот раз будет так же.
Погоняя коня, капитан поглядывал по сторонам — не едет ли где другой всадник? Впрочем, едва ли вор Хатка добрался бы к башне так быстро, ему ведь еще требовалось найти пособника.
В том, что вор попытается его обмануть, капитан не сомневался, он общался с такой публикой не единожды и вывел основное правило — церемониться с ними не следует.
Обочины дороги были выжжены солнцем, даже не брилось, что где-то недалеко плещется Савойское море. Крупные кузнечики грелись на камнях и с треском взлетали с места, испуганные стуком копыт.
Уцелевшая башня Босфора напоминала издали брошенный термитник, но по мере приближения к ней набирала величия и поднималась над пустынной равниной грозным, охранявшим здешний покой стражем.
Не доехав до места ярдов пятьдесят, фон Крисп сошел с лошади, чтобы ее поберечь. Все подходы к башне были изрыты узкими шурфами, оставленными кладоискателями, и животное могло повредить ноги.
Обойдя башню, капитан спрятал мардиганца в одном из отдаленных склепов подвальных этажей и, убедившись, что подле лошади нет змей и скорпионов, выбрался наружу. Следовало поспешить к башне, Хатка с сообщниками мог появиться в любой момент.
На башню пришлось подниматься по внешней лестнице, шагая по высоким, истершимся ступеням, внутренних лестниц давно не было, они обрушились, как только истлели державшие их деревянные балки.
Чем выше поднимался фон Крисп, тем сильнее становился ветер, совершенно незаметный внизу, он коварно подталкивал в спину, словно надеясь, что человек забудется и шагнет в пропасть.
Придерживая шляпу, капитан вышел на верхнюю площадку и огляделся — всадников нигде не было, стало быть, Хатка опаздывал, если вообще не раздумал ехать.
Посреди площадки находился колодец, круглое отверстие в полу. Видимо, в прежние времена через него поднимали каменные ядра для баллист или чаны с кипящей смолой, чтобы лить на головы осаждавшим.

50

Ждать пришлось недолго, скоро капитан заметил две черные точки — это были скакавшие во весь опор всадники. Они двигались по целине, чуть в стороне от старой дороги, чтобы сократить путь.
«Двое — это хорошо», — подумал фон Крисп. Если бы приехали четверо, он бы ушел, связываться с ними без меча не имело смысла.
Чтобы его не заметили, капитан присел на выпавший из крепостного зубца блок, продолжая наблюдать за этой парой. В седле они держались цепко, однако кавалерийской выучки не имели — это было заметно.
Вскоре капитан сумел различить Хатку, это был он. Воры плохо знали местность, лошадь одного из них попала ногой в яму, однако все обошлось — они уже ехали шагом. Выпав из седла, напарник Хатки стал хлестать лошадь самодельной плетью, Хатка что-то ему сказал, сошел на землю, и они двинулись к пролому в башенной стене.
Фон Крисп переместился к колодцу. Теперь, несмотря на завывания ветра, он мог различать голоса воров.
— Ну что я тебе говорил — твой золотой петушок еще и полете, а ты все гнал — быстрее, быстрее.
— Заткнись, могли бы и не успеть. Иди спрячь коня в какой-нибудь яме, да поглубже, чтобы он сверху не увидел.
Сообщник ушел, недовольно бурча, а фон Крисп высунулся дальше, чтобы рассмотреть, что привез Хатка.
Так и есть, большой сверток, по виду — арбалет. Впрочем, чтобы обмануть, можно привезти и охотничью машинку для легких деревянных стрелок или даже сбитую из досок обманку.
Оставив лошадь в башне, Хатка со свертком вышел через дверной проем в замковую часть и стал капитану не виден. Впрочем, фон Крисп не сомневался, что вор поднимается по лестнице, у него это получалось не слишком хорошо, возможно, он боялся высоты, однако минут через пять фон Крисп услышал тяжкое сопение.
Показалась растрепанная голова Хатки, он поднялся ещё на несколько ступеней, прежде чем глянул на площадку и понял, что покупатель уже здесь.
На лице вора пронеслась череда всех испытанных им эмоций — от страха до досады, что так глупо попался. Впрочем, сдаваться он не думал, изобразив неподдельную радость:
— Ваш милась, вы уже тута?
— Тута, — улыбнулся в ответ фон Крисп, не поднимаясь с каменного блока, чтобы не спугнуть вора.
— А я — во! Притащил! — Вор гордо потряс завернутым в тряпки арбалетом. Он преодолел последние ступени, чтобы оказаться на площадке и определить — видно ли с того места, где сидел покупатель, подъезды к башне.
— Ну, разворачивай.
Хатка опустился на корточки и стал разматывать тряпки. Блеснуло полированное дерево и старые бронзовые детали. Последними воришка обнажил пару стальных луков.
— И впрямь двулучник, — сказал капитан, поднялся с камня и, подойдя к Хатке, попросил: — Дай-ка.
Тот протянул арбалет, и капитан окончательно убедился, что машинка из благородных — ложе из красного дерева, полированное, с несколькими слоями лака. Оружие выглядело старинным, об этом свидетельствовали многочисленные следы от ударов, позже залитые лаком.
Бронзовые детали были разного возраста, что-то меняли позже, а дужка спусковой скобы осталась с самого рождения. Был заменен один из луков, кромки его выглядели острее и метал побелее.
— «Козья ножка» к нему есть?
— А как же, ваш милась. — Хатка достал из тряпок устройство для натяжения луков. «Ножка» тоже была в отличном состоянии и, вне всякого сомнения, принадлежала работе того же мастера, что и арбалет.
— Болты найдутся? — спросил капитан, закручивая винты и давая натяжку лукам.
— Стрельнуть хотите?
— А как же — ты ж небось кучу деньжищ за такое чудо запросишь, надо проверить.
— Ну, вещь, конечно, стоит! — обрадовался Хатка. Он был доволен, что не уступил сообщнику, который уверял, что достаточно взять с собой палку — все равно, дескать, заколем петушка раньше, чем он прокукарекает. А вышло-то вон как — взял бы обманку, сам бы кукарекал, пока летел с башни. Покупатель — человек не робкий, такого надо в спину бить, иначе не сладить.
Поначалу Хатка испугался, когда увидел его здесь, думал, придется врать про сообщника, но, видать, этот ничего не заметил. Теперь оставалось провести сделку честно, получить денежки, а внизу сообщник метнет пику.
Затянув винты, капитан проверил, как поют струны. — они звучали в унисон, и это ему понравилось.
— За такую музыку придется раскошелиться, ваш милась!
— Да уж за эту машинку я ничего не пожалею, — ответил фон Крисп, поочередно натягивая «козьей ножкой» тетивы. — Давай болты.
Успокоенный Хатка подал. Капитан бережно уложил их в желобки и закрыл замками.
Воришка незаметно ощупал за поясом пику. Пока покупатель увлечен арбалетом, можно было рискнуть и...
Но капитан держал вора в поле видимости. Он отошел на противоположную сторону площадки и, подняв арбалет, навел его на продавца.
— Ваш милась... ваш милась... — жалобно заканючил тот.
Капитан опустил оружие и дружески улыбнулся. Пока Хатка стоял на краю, стрелять было нельзя — если упадет, переполошит сообщника.
— Шучу я. Иди сюда, стрельнем на дальность, — он махнул рукой в сторону Лонгрена, — туда!
— А я знал, знал, что шуткуете, ваш милась!
Хатка стал обходить колодец, и фон Крисп выстрелил от бедра. Высвобожденная мощь стального лука позволила болту пробить вора насквозь, тот взмахнул руками и упал на спину, уставившись в небо удивленными глазами.
— Прекрасно, — произнес капитан, обошел тело и посмотрел туда, куда, по его мнению, улетел болт. — Прекрасно, — повторил он, подошел к лестнице, опустился на колено и поднял арбалет. — Эй, ты где? — крикнул он наудачу.
Из-за обломанной колонны выглянул вор.
— Ну чего, едет?
— Едет! — ответил капитан, тщательно прицеливаясь.
— Ну и чего?
Щелкнул замок, и болт унесся к цели. Качнувшись от удара, пораженный стрелой вор попятился и, споткнувшись, упал.
Капитан не спеша упаковал арбалет, связку болтов и «козью ножку» в те же тряпки и стал осторожно спускаться по лестнице. Теперь он понимал Хатку, который не без труда одолел подъем: идти с такой ношей на ветру было неловко.
Оказавшись внизу, фон Крисп первым делом нашел и отвязал обеих воровских лошадей, чтобы не пропали от голода. Потом сходил посмотреть, как удался второй выстрел, и остался доволен.
— Прекрасно, — произнес капитан в который раз, увидел наполовину вылезший из спины вора болт. Это говорило о хорошей пробивной силе оружия, а это было немаловажно: Теллир носил под рубашкой легкую кольчугу.
Фон Крисп вывел из подвала своего мардиганца, приторочил к седлу арбалет и в хорошем настроении поехал в город — сегодня он мог пораньше вернуться в Хаски и заставить слугу нагреть терму. Мыться капитану очень понравилось.

51

Объехав город с запада, капитан заглянул в расположенный на окраине деревенский погребок, чтобы выпить разбавленного вина и съесть цыпленка. Арбалет он держал при себе, не доверив трактирщику, который предлагал «покараулить вещь, если она ценная».
Подкрепившись, фон Крисп отправился дальше — и ремесленный квартал, где в невзрачном домике за подозрительно высокой стеной проживал связной, глотавший пьяный дым и бывший не в себе.
Выйдя на стук, связной радушно пригласил капитана в дом, но тот, как всегда, отказался, потребовав новостей, если они были. Он лишь вчера оголил дорогу на Крей, однако случалось, что Теллиру хватало небольшого времени, чтобы успеть ограбить обоз.
— Что слышно от эрмая Теллира?
Связной поморгал и, удивленно уставившись на фон Криспа, повторил:
— Пожалста в дом, ваша благородия, пожалста...
— Ох, отрубит тебе эрмай башку, — усмехнулся капитан.
— Отрубит, отрубит, пожалста, — как всегда, согласился связной.
— Известия есть какие-нибудь? Теллир на дорогу ходил?
— Ходил, пожалста. Мно-ога товару взял, пожалста. Два раза ходил.
— Что значит два раза?
— Два обоза взял, пожалста, уй как многа товара!
— Что ж, значит, будем при деньгах. Он говорил, когда встречаться?
— Говорил, пожалста. Завтра или через два дня.
— Я могу завтра, скажи, что буду. Где встречаемся?
— На повороте у старой мельницы, пожалста.
— Что ж, годится.
Это место фон Криспа устраивало, Теллир и прежде назначал там встречи. Две разрушенные постройки надежно скрывали засаду, да и прийти туда можно было незаметно.
Капитан вздохнул. Он надеялся взять перерыв, не двужильный ведь, но раз случай подвернулся, нужно не упускать.
Через час он уже был возле гарнизонных казарм.
— Эй, парень! — позвал он через ограду, обращаясь к молодому солдату, что возвращался с утренних занятий на учебном поле. У того только-только начали пробиваться усы, кираса была великовата, однако тяжелую алебарду он держал крепко.
— Чего надо? — небрежно отозвался солдат, видя, что перед ним гражданский.
— Два кадастра хочешь заработать?
— Ну? — Солдат с интересом посмотрел на монету в руках незнакомца, ему еще не платили положенного жалованья, как настоящему солдату, поэтому мальчишка был рад любой монетке.
— Нужно сбегать в казарму арбалетчиков, вон в то трехэтажное здание.
— Где арбалетчики живут, я знаю, ваша милость, только... — Солдат вздохнул. — Только они не велят нам там появляться. Пока мы не в штатных циркулярах и без довольствия, они нас за людей не считают.
Сказав это, солдатик опасливо оглянулся на гревшихся у каменной завалинки арбалетчиков. Они лениво дремали в расстегнутых мундирах и играли в кости по маленькой. Капитан вздохнул — он давно не играл.
— Не бойся, я скажу тебе заветное слово, и тебя никто не тронет.
— Какое слово?
— Скажешь, что тебе нужен арбалетчик Ханс.
— Какое же это заветное слово, ваша милость? — обиделся паренек, поправляя сползший на глаза шлем. — Этот самый Ханс мне вчера такого леща отвесил только за то, что я мимо их казармы шел!
— Не бойся, скажешь, что тебя послал капитан фон Крисп.
— Да вы что, ваша милость, меня потом за вранье так вздуют!..
Конь под капитаном забеспокоился и сделал шаг, фон Крисп ухватился за край ограды.
— Тпру! Куда?!
— Чего? — не понял солдатик.
— Это я коню. Я не предлагаю тебе врать, я сам выполняю поручение капитана фон Криспа.
— Да? — недоверчиво спросил солдат.
— Да, он и деньги мне дал — два кадастра для человека, который позовет Ханса. Так что смело говори, что по поручению капитана, он суровый человек, его никто ослушаться не посмеет.
— Это я знаю, — кивнул солдатик, и шлем снова съехал ему на глаза. — Ну, я пошел.
— Давай, твои два кадастра ждут тебя. Только быстрее!
Солдат отправился бегом. Было видно, как он стушевался у входа в казарму, когда на него угрожающе двинулись двое арбалетчиков, однако имя капитана возымело действие, и один из них пошел в казарму, а счастливый курьер помчался обратно, поправляя на бегу шлем.
— Сейчас придет, ваша милость! Давайте два кадастра!
— Держи.
Взяв монету, солдат убежал — на учебном поле уже строился взвод молодых алебардистов.
Из казармы вышел Ханс, он посмотрел в сторону ограды, и капитан махнул ему. Затем отъехал в тень двух старых лип, одна из которых год назад была поражена молнией и часть ее веток засохли.
Ханс вышел через главные ворота и, озираясь, направился под липы. Увидев капитана, нервно пригладил полосы и сказал:
— Здравия желаю, господин капитан.
— И ты будь здоров.
— А почему вы не в мундире, прошу прошения?
— Я обязан перед тобой отчитываться? — В голосе фон Криспа зазвучал металл.
— Прошу меня понять, господин капитан, если у вас что-то изменилось, то... могут и меня прирезать за компанию.
— Нет, с этим все в порядке, я нигде не наследил, а гражданское платье на мне, чтобы тебе меньше мороки было — скажешь, воск у торговца покупал или мел для пуговиц.
— Это что — машинка? — Ханс указал на пристегнутый к седлу сверток характерной формы.
— Молодец, разобрался. Где смотреть будешь?
Ханс осмотрелся. Часовой у ворот зевал и считал ворон, в дальнем конце улицы шли две прачки с бельевыми узлами.
— Можно здесь, за лошадь спрячемся.
— Как скажешь.
Они встали за лошадью, и капитан развязал веревки, потом медленно вытянул арбалет и подал онемевшему от восхищения Хансу. Первые несколько минут тот молчал, лишь покачивал от восхищения головой.
— Это мог сделать Маркон или Енселл, только им по силам были такие двулучники.
— Сколько ему лет, по-твоему?
— Меньше сотни, но больше пятидесяти.
— А как ты узнаешь?
— Лак очень старый и спусковая скоба с шариком — это говорит о древности, а вот изгиб рукоятки плавный — такие уже после нандийской войны стали делать.
— Ну, тебе виднее.
— А «козья ножка»?
— Здесь же — посмотри.
Ханс достал «козью ножку», сделанную так же искусно, с той же любовью, что и арбалет.
— Да, господин капитан, повезло вам! Такое сокровище в руки попало, место ему не в деле, а в подвале под семью замками среди золотых россыпей.
— У меня, к сожалению, золотых россыпей нет, а дело делать нужно, поэтому давай завтра и стрельнешь.
— Завтра?!
— Завтра, дорогой, завтра. — Капитан взял стрелка за локоть и, оглядевшись, зашептал на ухо: — Завтра к одиннадцати этот человек приедет, чтобы встретиться со мной у старой мельницы. Мы переговорим, он отдаст мне кое-какие свитки, и тогда — стреляй!
— А охрана? Такие люди в одиночку не ездят.
— Они всегда остаются в лесочке, что на берегу высохшего озера. Их всего пятеро.
— Пятеро — это много! — забеспокоился Ханс, но капитан крепко держал его за локоть.
— Их я беру на себя, понял? Твое дело — сделать точный выстрел, если что — поправить дело вторым и сидеть тихо. Потом я отправлюсь в лесок, а ты можешь бежать на все четыре стороны.
Ханс помолчал, взвешивая услышанное, затем в его глазах блеснула алчность. Он осмелел и в упор посмотрел на капитана.
— Надо бы добавить, господин капитан, уж больно дело опасное!
— И сколько же ты хочешь, грабитель?
— Мы договаривались о восьми, теперь я хочу шестнадцать золотых.
— Десять и арбалет в придачу. Идет?
Ханс задумался и тем выдал себя.
«Подлец уже все решил, болта в арбалете два, один — Теллиру, второй — капитану, а деньги и машинку себе», — усмехнулся фон Крисп.
— Согласен, — с опозданием ответил Ханс.
— Ну и прекрасно. Да, есть еще один момент...
— Какой? — быстро спросил арбалетчик.
— Возможно, с карсаматом будет уродец.
— Какой еще уродец, господин капитан?
— Он у эрмая вроде собаки.
— Вроде собаки? Телохранитель, что ли? Как он вооружен?
— Нет, ты неправильно понял. Это не человек, это... — Капитан не хотел говорить Хансу всего, чтобы не спугнуть, но обойти эту тему было нельзя. — Это небольшой демон из нижнего мира. Никаким колдовством он не обладает, я зарублю его, если он появится.
— Ну, знаете, господин капитан... — Ханс покачал головой, на лбу у него выступила испарина.
— Ты что же, отказываешься из-за такого пустяка?
— Нет, не отказываюсь.
Фон Крисп внимательно следил за реакцией Ханса, чтобы угадать, получит он второй болт от переменчивого и жадного стрелка или нет.
— Хорошо, господин капитан, договорились. Завтра в девять я буду на месте.
— Лучше в восемь.
— Хорошо, буду в восемь. Только вы это...
— Что?
— После того, как поговорите и он пойдет восвояси... Или вы первый уйдете?
— Скорее всего, одновременно, обычно мы прощаемся и расходимся.
— Чтобы мне выстрел вернее сделать, вы, господин капитан, окликните его, чтобы он приостановился.
— Хорошо, окликну.

52

Фон Крисп приехал в Хаски еще засветло, обрадовав этим слугу.
— Ваше благородие, наконец-то! — воскликнул тот, выбегая за ворота, едва заслышав стук копыт. — Как проводил вас в гражданском платье, так до сих пор сердце было не на месте!
— Ну теперь-то на месте, — усмехнулся фон Крисп, выбираясь из седла и отдавая повод. — Я голоден как волк, давай собери поесть.
— Сей момент, только лошадку пристрою!
Слуга был настолько проворен, что успел достать из печи еду, помог хозяину снять сапоги, а потом еще полил воду — умываться.
Наевшись, фон Крисп позволил себе полбокала хереса и только потом, внимательно посмотрев на слугу, сказал:
— Корнелий!
Тот дернулся, как будто его ударили.
— Что, разве тебя не так зовут?
— Так-то оно так, ваше благородие, только вы меня никогда так не звали.
— В самом деле? А как же? — искренне удивился фон Крисп, он об этом никогда не задумывался.
— Ну там «эй» или «дурак».
— Да? Но теперь я зову тебя по имени, и знаешь почему?
— Откуда ж мне знать, ваше благородие? — Корнелий пожал плечами, комкая в руках кухонное полотенце. Он не знал, чего теперь ждать после таких перемен.
— Завтра ты поедешь со мной.
— Вот те раз! А я думал всё — на службу отправитесь!
— Корнелий, мне не хочется снова называть тебя дураком, поскольку я хочу сказать важные вещи.
— Прошу прошения, ваше благородие, вырвалось.
— Завтра ты поедешь со мной, поэтому найди лошадь или хотя бы мула. Еще нужно ярдов двадцать прочной железной кованки и... один топор. Топор у тебя есть?
— Есть.
— Вот и хорошо. Кованку знаешь где взять?
— В кузнице. Только деньги нужны, кованка — она недешевая.
— Сколько?
— На пять рилли потянет.
— Хорошо. — Капитан порылся в кошеле, отмечая, что денег, данных ему на переезд в Хаски, становится все меньше. Если завтра что-то не сложится, придется экономить. Хотя о чем это он? Если что-то не сложится, его проблемы в этом мире закончатся.
— Вот тебе десять рилли, заплатишь за наем мула или мерина.
— Когда поедем, ваше благородие?
— А часиков в восемь, после четвертых петухов.
— Ну тогда я пойду поспешу.
— Поспеши.
Слуга ушел, в окно капитан видел, как тот быстро расседлал коня и отвел в стойло, потом бегом выскочил на улицу.
«Проворный, — подумал фон Крисп. — Годов ему немало, но служит хорошо».
Достав меч из ножен, капитан внимательно его осмотрел, разыскал точильный камень и несколько раз провел по жалу — лизонский клинок мелодично запел.
— Ну что, выручишь меня завтра еще разок, а? — обратился он к оружию. — Выручишь, знаю.
Убрав меч, достал из сумки спрятанный на самое дно свиток, повертел его, внутри все так же пересыпался порошок. Завтра это снадобье должно было защитить его от эртадонта, если знахарь не наврал.
Если, если, если, как много этих «если», но ничего не поделаешь, тут как перед битвой — у тебя есть преимущество в позиции и инициатива, но на стороне противника всегда имеется случай, шанс на удачу, на то, что у тебя что-нибудь пойдет не так.
— Нужно поспать, — сказал себе фон Крисп, сбил подушку и лег не раздеваясь. Уже засыпая, неожиданно увидел лицо мальчишки из учебной роты, но увидел его совсем иначе, не в грязном рубище.
«Где же я мог его видеть? Где?»

53

Намаявшись накануне, капитан спал очень крепко, и слуге опять пришлось его трясти.
— Все, хватит! — воскликнул фон Крисп, отталкивая от себя Корнелия. Потом сел и взъерошил волосы. — Всё достал?
— Так точно, ваше благородие, двадцать два ярда котики, сговорились на четырех рилли.
— Хорошо. Топор?
— Вот.
Слуга продемонстрировал старый колун с длинной, перемотанной веревкой рукоятью.
— Это ты им, что ли, дрова колешь?
— Нет, ваше благородие, мы хворостом топим, в этой местности деревьев нет, рощи не в счет.
— Ну, что деревьев нет, я и без тебя знаю.
Капитан поднялся и, подойдя к окну, выглянул во Двор. Сытый и вычищенный мардиганец ждал под седлом, рядом стоял какой-то уродец.
— Это мул, что ли?
— Так точно, ваше благородие, Трубачом кличут.
— А чего его кликать — мул он и есть мул. Я вон и лошадям никогда кличек не даю. — Капитан сел за стол. — Давай чаю, что ли. Булок-то небось не успел принести?
— Как же не успел — вот они! — Довольный собой Корнелий поставил на стол несколько ароматных, еще горячих булочек. Рядом пристроил баночку со сливочным маслом.
Потом побежал за чаем.
— А почему у него кличка такая — Трубач?
— Так он, ваше благородие, того... пердит очень.
— Пердит? — изумился капитан. — А с чего же?
— Так никто не знает, и хозяин его, здешний плотник, тоже не знает.
— Зачем же ты взял такого мула, нельзя было найти обыкновенного? Ведь он нам помешать может, каждый на нас внимание обращать будет!
— Так уж сложилось, ваше благородие, что все остальные мерины и мулы заняты — только этот остался, зато недорого.
— Вот незадача.
Капитан вздохнул. По его задумке Корнелию, а значит, и мулу, требовалось сидеть в засаде, а какая же засада, если это животное начнет эдакие рулады выдавать?!
— Ваше благородие, да вы не переживайте, он негромко пердит, я уже слышал.
— Хорошо, раз так. Собирайся, пора выезжать.
Через четверть часа они уже отбыли. Довольный, что удалось выехать на прогулку, слуга все время улыбался, однако заткнутый за пояс топор придавал ему вид дорожного грабителя. Со встречных телег на него с опаской косились возчики, и только присутствие офицера смягчало ситуацию.
На место прибыли вовремя. Когда капитан остановил коня, слуга удивленно огляделся — всю дорогу он радовался солнцу, не вполне понимая, куда и зачем они едут.
— Вот мы и приехали, Корнелий. Видишь эти два дерева — с одной и другой стороны дороги?
— Вижу, ваше благородие, как не видеть.
— Между ними нужно натянуть кованку.
— Так ведь дорога-то проезжая, ваше благородие, а ну как упадет кто?
— Для того и натягивают, чтобы падали. Кованку натянешь в двух футах от земли, чтобы лошадь на нее обязательно набежала.
— И кого же мы так поджидать будем? — Слуга начал бояться. Одно дело догадываться о делах хозяина, и совсем другое — в них участвовать.
— Не спеши, слушай дальше. Кованку сначала надобно спрятать в пыли, но так, чтобы можно было быстро потянуть и прихватить к дереву.
— А зачем так? Чтобы люди не спотыкались?
— Чтобы я не спотыкался. Я поскачу первым, а те, кто за мной, должны полететь из седел.
— А куда вы поскачете, можно спросить?
— Оттуда, со стороны старых мельниц, и туда. — Капитан повернулся, указывая в сторону Хаски. — Домой, одним словом.
— А я останусь?
— Нет, не останешься, я же тотчас вернусь, чтобы проверить, не остался ли кто живой.
— Ваше благородие, да кто это будет?!
— Карсаматы, Корнелий, злые и жаждущие отмщения, если, конечно, у меня все получится.
— Ваше благородие, а может, ну его — уедем домой подальше от этой напасти? Ведь карсаматы и убить могут!
— Эти могут, — согласился фон Крисп. — Только отступать уже поздно, и если ты хочешь увидеть своего хозяина живым, придется немного постараться.
— Для вашего благородия я постараюсь.
— Вот и хорошо. — Капитан огляделся, дорога была пуста. — Повторяю: как только я проскачу, ты поддернешь кованку и прихватишь ее к дереву. Несколько оборотов, и она будет крепко держаться.
— И чего же потом, ваше благородие, когда они полетят из седел?
— А вот для потом ты и взял топор. Если кто из них к тебе близко окажется, так и дай ему по башке. Ну ладно, долой с коней.
Они спешились, и мул издал звук, за который получил свое прозвище. Мардиганец фон Криспа настороженно повел ушами.
— Совсем негромко, ваше благородие.
— Негромко, — согласился капитан, — но все же поставь его подальше. Кто знает, как он сможет, если постарается, а тебе нужно сидеть в засаде тихо. Все, начинай натягивать кованку, а я пойду дорогу разведаю. Через полчаса вернусь.
— Понял, ваше благородие, — кивнул слуга и повел мула в глубь рощи.

54

Капитан ехал вдоль чахлых кустиков, тянущихся справа от дороги, а слева в полумиле виднелись крыши Лонгрена. Впереди белели остовы двух заброшенных мельниц с пустыми оконными проемами. Если Ханс следовал договоренности, он уже должен был сидеть на месте.
Фон Криспу хотелось проверить, пришел ли стрелок, однако кто знает, возможно, карсаматы, укрывшись в рощах, уже следят за ним. Впрочем, пока капитан ничем не рисковал: даже если стрелок не явится, он возьмет у Теллира положенную мзду и отправится восвояси.
Капитан вспомнил об эртадонте, это чудовище тоже могло сейчас наблюдать за ним, неизвестно, чему научил его хозяин.
«А если он почуял и сожрал Ханса?» — Эта мысль пришла столь неожиданно, что фон Крисп натянул поводья и остановил лошадь.
— Чушь все это, возьми себя в руки! — произнес капитан вслух.
Когда он вернулся к месту засады, то, вопреки ожиданиям, не заметил в дорожной пыли никаких следов, указывавших на скрытую ловушку. Возникло опасение, что слуга ничего еще не сделал, однако, приглядевшись, фон Крисп приметил на одном из деревьев кольцо проволоки.
— Корнелий!
— Я здесь, ваше благородие! — Из куста высунулся слуга.
— Хвалю, на дороге совсем ничего не видно. Давай-ка проверим, я проеду рысью, а потом ты подсечешь кованку.
— Я готов, ваше благородие.
Капитан отъехал на несколько шагов и перевел мардиганца на рысь. Как только он миновал засадное место, кованка взвилась и завибрировала, туго натянутая проворной рукой Корнелия: тот несколько раз обернул ее вокруг ствола, и теперь можно было не сомневаться, что снасть держится крепко.
Фон Крисп остановился, развернул лошадь и сказал:
— Отлично, если так же сработаешь — им от нас не уйти. А где твой топор?
— А вот, под кустиком.
— Не знаешь, что с ним делать?
— Знаю, ваше благородие, это чтобы не мешался, да и хватать удобнее, когда время подойдет.
Капитан подъехал ближе.
— Что-то раньше я не замечал за тобой таких повадок. Корнелий. Ты что же, из воров будешь?
— Что вы, ваше благородие, как можно! — замахал руками слуга. — Батрачил я, всю жизнь батрачил, а еще детей нянчил у купца одного, целых два года.
— Вот ты где всему обучился — и стряпать, и стирать?
— Так точно, ваше благородие.
— Прямо стряпуха. — Капитан усмехнулся. — Только ухватки разбойничьи у тебя имеются, вон как кованку спрятал, не углядишь.
— Ну... — Слуга пожал плечами, пряча глаза. — Было по молодости — скот воровали.
— И отбивались, случалось?
— Когда догоняли, конечно, отбивались. Только на мне крови нет, ваше благородие, Я людей не губил.
— А топором что же, пугал только?
— Топор скотокраду лучший инструмент, бывало, как угоним скотину, так сразу в ближайшую балочку, там головы посрубаем и давай свежевать. Мясо в шкуру заворачиваем, а требуху с костями в ямы прячем и кровь пылью присыпаем, чтобы никто не дознался, что тут приключилось. Шкуры на телегу — и на рынок, продать подешевле да побыстрее.
— Стало быть, тогда ты и научился следы на дороге подделывать?
— А то как же, это дело серьезное, мужички по следам придут — не помилуют. Один мой сподручник однажды рукой махнул, дескать, и так сойдет, потом три дня на колья надетый умирал. Сам поплатился и на нас навел, насилу убежали.
Они помолчали, прислушиваясь к звукам с другой, параллельной дороги, где, позвякивая кольцами на постромках, двигалась подвода на быках. Сердитые окрики возницы разносились далеко.
— Я тебе какое жалованье плачу?
— Дык на четыре рилли уговаривались.
— И чего, я тебя никогда не обижал?
— Мне много не надо, пока я при вас, и то хорошо.
— Ладно, что было, то было, если сегодня живым останусь, получишь золотой.
— Золотой?!
— Да, так что бей вернее, когда время придет.

55

Во дворе между двумя мельницами стоял сложенный из ракушечника сарай. Когда-то в нем хранились мельничные жернова — огромные, в полтора человеческих роста каменные колеса, некоторые так тут и остались. Для выноса жерновов у сарая имелись широкие дубовые ворота, однако с незапамятных времен они были заперты на замок. Сломать его пытались много раз, но на ржавом железе оставались лишь царапины и вмятины, зато другую дверцу в сарае выбили, так что всякий, кому хотелось посмотреть на жернова, мог войти.
Возле дубовых ворот сарая капитан обычно встречался с эрмаем Теллиром. Они оставляли лошадей на противоположных углах двора, накидывая поводья на деревянные столбы, и сходились, словно соперники.
Посмотрев на столб, капитан огляделся — за каким-то из этих пустых окон должен был скрываться Ханс. Вскоре фон Крисп заметил его, арбалетчик стоял в глубине этажа, и даже с расстояния в четыре десятка ярдов капитан чувствовал направленную на него ненависть.
«Неужели второй болт пойдет в меня?» — подумал он. Обещания Хансу были даны щедрые, но кто знал, что в голове у этого мерзавца. Однако что-то менять было уже поздно.
Отбросив всяческие мысли, капитан начал прогуливаться по замусоренному обломками двору. О том, что он волнуется, можно было догадаться только по тому, как часто он поправлял шляпу. По-хорошему для такого случая пригодились бы кираса и шлем, но тогда Теллиру не пришлось бы гадать, с чем его ждет здесь капитан фон Крисп.
Послышался стук копыт, капитан повернулся к дороге и сразу узнал карсаматов на их невысоких, с длинными гривами и хвостами лошадках. Как всегда, их было пятеро, двое остались на дороге, а трое поскакали к руинам. Перед каждой встречей они осматривали двор, капитан это знал.
Спрыгнув на землю, эти трое разбежались по сторонам, один заглянул в сарай и стал метаться по двору, а двое других — о ужас, фон Крисп даже перестал дышать — побежали осматривать мельницы, одну и другую.
Капитан продолжал сохранять внешнее спокойствие, однако это давалось ему нелегко, он напряженно ждал криков — оттуда, где прятался Ханс. Фон Крисп посмотрел на карсаматов у дороги, они не выказывали беспокойства, просто выполняли приказ Теллира. С более разрушенной мельницы вышел карсамат и вынес найденную там старую шкуру. Встряхнув ее, он потерял к трофею всяческий интерес и бросил. От кочевника, забравшегося в сохранившуюся мельницу, не было никаких известий.
«Может, Ханс его заколол?» Подавляя вздох, фон Крисп из-под полей шляпы посматривал на злополучное окно. Что ему делать, когда раздадутся крики и шум борьбы? Если сбегутся карсаматы, они одолеют Ханса или он перестреляет их — это неважно, а вот что будет потом? Теллир уйдет и начнет охоту за вероломным фон Криспом. Его капитан не боялся, однако у предводителя кочевников было не меньше двух сотен всадников здесь и кто знает, сколько тысяч в степях.
— Эй! — крикнули сверху. Из окна, где фон Крисп видел Ханса, теперь выглядывал карсамат. Кочевники обменялись на своем языке несколькими фразами, однако это не было похоже на рассказ о схватке.
«Не нашел?» — пытался гадать фон Крисп, пока карсамат спускался во двор.
«Не нашел», — пришел он к выводу, когда кочевники вскочили на лошадей и помчались к дороге. Там к ним присоединились еще двое, и все вместе они понеслись к расположенной в трехстах ярдах роще. Именно там, капитан был в этом уверен, их ожидал Теллир.
Вскоре он появился. Фон Крисп отличал предводителя карсаматов по высокому силуэту. Теллир ездил на ургызе — лошади редкой и очень дорогой, высокой и тонконогой, но не такой мощной, как мардиганцы, приспособленные для тарана вражеских рядов. Слева от хозяина подпрыгивал ужасный эртадонт. Увидев сгорбленное чудовище, фон Крисп сплюнул, вот уж с кем бы он не хотел встречаться.
Под камзолом был приготовлен свиток с волшебным порошком, но кто знал — опьянит ли он эртадонта.
Всадники приближались, фон Крисп стал различать черты лица Теллира. Как всегда, тот выглядел надменным, словно встреча с капитаном для него — личное оскорбление. Фон Крисп стоял не шевелясь, таков у них был протокол встреч. Лишь когда эрмай, въехав во двор, оставил лошадь у столба и направился к капитану, тот повернулся навстречу карсамату и сделал пару шагов.
— Приветствую тебя, фон Крисп.
— Здравствуй, Теллир.
Капитан намеренно опускал в обращении «эрмай», поскольку не считал себя солдатом Теллира, в конце концов, он был дворянином, а не безродным карсаматским всадником.
Предводителю кочевников упрошенное обращение не нравилось, он презрительно суживал глаза, однако ни разу не сделал зазнавшемуся гуиру замечания.
Они обменялись кивками — о том, чтобы пожать друг другу руки, не могло быть и речи. Поздоровавшись первым, Теллир замолчал и стал равнодушно постукивать по сапогу плетью, теперь говорить следовало фон Криспу. Тем временем эртадонт галопировал по двору, наматывая круги и пугая лошадь фон Криспа. Иногда он останавливался и громко втягивал воздух, беспокоя этим капитана — уж не вынюхивает ли он Ханса?
— Он пугает мою лошадь, — глядя на Теллира, ровным голосом произнес фон Крисп. Это вызвало улыбку кочевника.
— Хорошо, я скажу, чтобы он ушел...
Теллир выкрикнул на карсаматском несколько слов, и чудовище, мотая уродливой головой и роняя с клыков слюну, побежало к дороге.
— Как прошла охота, Теллир?
— Охота была хорошей, мы взяли два обоза.
— Рад за тебя.
— Я тоже рад. Один продали в Пешехаре, второй угнали в Датцун, выручили много золота.
— Много? — Капитан сделал вид, что заинтересован, хотя сейчас думал о другом.
— Много. — Эрмай усмехнулся. — Тебе достанется больше обычного. — Кочевник выдернул из-за пояса увесистый кошель и подал капитану: — Это твоя доля.
— И сколько здесь? — спросил фон Крисп, прикидывая, видит ли Ханс кошелек из своего окна: для него это было бы лишним соблазном вторым выстрелом убить капитана.
— Тридцать восемь золотых.
— Ого! Хороший куш!
Фон Крисп взял золото и как можно незаметнее для Ханса сунул за пояс.
— Ну что, продолжишь промысел на дорогах или возвратишься в свои степи?
— Еще не знаю, — пожал плечами эрмай, с усмешкой глядя на спесивого гуира, кичившегося капитанскими «львами» на мундире и ничем не подкрепленным дворянским титулом. Теллиру трудно было понять, как можно гордиться одним лишь происхождением. Вот у него дома был сундук с золотом, в гареме содержались пятьдесят жен и наложниц, имелись десятки тысяч голов скота, а под его флаг вставали тысячи всадников. Без всего этого никто бы не называл его эрмаем, хотя он и происходил из рода великих воинов.
Фон Крисп же по меркам кочевников был нищим, вместе с тем он держал себя как равный эрмаю и носил перчатки, пряча при разговоре руки за спину, словно боялся испачкаться.
Но Теллир уже знал, как посчитается с гуиром, план мести зародился у него давно, и теперь предводитель кочевников начал претворять его в жизнь. Захватив первый обоз, эрмай всех пленников продал на невольничьем рынке в Датцуне, а тела погибших, как всегда, его люди надежно спрятали — нельзя было оставлять свидетельства разбоя. Но тех, кто был во втором обозе, Теллир приказал умертвить. Их перерезали, оставив на дороге в лужах крови.
Теперь вести о грабежах из слухов превратятся в реальность, начнутся выяснения: где были выставленные на постах гарнизоны, когда на дорогах хозяйничали грабители? Солдаты станут свидетельствовать, что получили приказ от офицера, и останется только его найти — гарнизон в Лонгрене небольшой, найдут обязательно.
А когда этого гордеца возведут на плаху, Теллир будет стоять в первых рядах среди публики, чтобы насладиться зрелищем. Это будет лучшая месть.
— Так мне наезжать к твоему связному?
— Наезжай, о моем решении ты узнаешь от него.
— Ну, тогда прощай, Теллир.
— Прощай, капитан.
Предводитель карсаматов повернулся и пошел к своей лошади, он всегда уезжал первым.
— Постой, Теллир! — позвал фон Крисп, исполняя договоренность с Хансом.
Карсамат обернулся, встав так, что стрелять в него было удобно. Фон Криспу показалось, что время остановилось, карсамат стоял не двигаясь, а Ханс почему-то медлил! Когда же? Когда?!!
Однако волновался фон Крисп напрасно. Едва Теллир повернулся на удобный угол, щелкнул замок арбалета, и тяжелый болт с треском пригвоздил его к воротам сарая. На лице эрмая проступило удивление, он посмотрел на торчавший из груди хвостовик болта, потом на оцепеневшего фон Криспа, решительно шагнул вперед и сдернул себя с железа. Однако второй болт отбросил его назад, прибив к воротам уже наверняка.
«Хорошо, что не в меня!» — успел подумать капитан. В следующее мгновение из-за угла выскочил эртадонт и, гавкнув по-собачьи, помчался прямо на него.
— Ну иди сюда, сволочь! Иди! — закричал фон Крисп, стараясь подавить страх. Он выхватил меч, левой рукой высвободил из-под камзола заветный свиток и выставил его, словно кинжал.
Привязанный мардиганец жалобно заржал и так дернул поводья, что старый столб накренился.
Мчавшийся на капитана эртадонт подпрыгнул, перелетел над фон Криспом и его поднятым мечом и легко приземлился на четыре лапы. Затем резко развернулся и, стуча когтями, понесся к мельнице, где прятался Ханс.
Капитан поднял глаза к окну и мгновенно распластался в пыли. Болт просвистел совсем рядом и, выбив из стены сарая кусок камня, упал согнутый. Но в запасе у арбалетчика был еще один выстрел. Капитан уже представлял торжество в глазах Ханса, пожелавшего забрать все золото.
«О чем думает этот дурак, там же еще пятеро карсаматов и демон!»
Сделать заключительный выстрел по распластавшемуся на земле капитану Ханс не успел, краем глаза заметив опасность. Напоследок он дико взвыл, прежде чем метнувшийся к нему эртадонт снес арбалетчику голову.
Из рощи показались всадники, они еще не вполне поняли, что произошло, и пока шли на рысях. Однако их появление было для фон Криспа сейчас не главной проблемой — эртадонт сиганул из окна и на лету растопырил когти-лезвия.
Срезав мечом половину свитка, капитан махнул им, рассеивая в воздухе тонкую серебристую пыль, и отскочил в сторону.
Демон приземлился на две конечности и, бросившись на капитана, заработал лапами, словно боевая карусель. Но зацепить ненавистного врага не получалось — ослепленный порошком, эртадонт неверно определял расстояние.
Фон Крисп сменил позицию и выхватил кинжал. Демон снова атаковал, но промахнулся, а капитан выверенным ударом рубанул монстра по шее, намереваясь обезглавить его, однако лишь порезал. Из раны полилась густая зеленоватая кровь, от которой клинок меча сразу почернел.
Раненый демон бросился в атаку, однако фон Крисп нанес еще один удар, угадав в то же место. Ударил фонтан зеленой, задымившейся на воздухе крови, и умирающий монстр отчаянным броском все же сумел дотянуться до капитана.
Удар был касательным, однако острый коготь рассек мундир и полоснул по ребру. Капитан упал. Не собираясь сдаваться, он выставил перед собой меч и кинжал, но эртадонт завалился на бок и издох.
Фон Крисп тяжело перекатился на живот и, глядя сквозь пыльную пелену на несшихся во весь опор всадников, начал подниматься.
Они были совсем близко и уже заметили пригвожденное к воротам тело эрмая. Пять глоток исторгли такой нечеловеческий, наполненный искренней болью вопль, что для капитана это стало неожиданностью.
Прихрамывая, фон Крисп бросился к коню, но ему наперерез рванулся один из воинов. Засверкали кривые мечи, капитан замахнулся и левой рукой метнул кинжал.
— Эх-х!
Удар был силен, и карсаматский воин вылетел из седла, но гуира уже атаковал следующий. Капитан отскочил в сторону, успев подсечь мечом ноги степной лошадки. Она жалобно заржала и полетела через голову, увлекая и калеча всадника.
Несколько шагов до волнующегося мардиганца фон Крисп преодолел стиснув зубы, нанесенная демоном рана горела огнем. Вскочив на коня, он тут же сшибся с двумя кочевниками, одного удалось отогнать свирепым окриком и ложным замахом, второго он поразил ударом сверху — не защитил даже шлем, поскольку на рослом мардиганце строевой офицер возвышался среди карсаматов, словно боевая башня.
Уцелевшие кочевники опешили, ведь они презирали гуиров и считали их неспособными к открытому бою. Тем временем капитан дал коню шпоры, и мардиганец помчался прочь со двора. Упавший карсамат поймал осиротевшую лошадь, вскочил на нее, и трое кочевников с пронзительными воплями погнались за коварным гуиром.

56

Несмотря на маленький рост, степные лошадки стартовали очень резво. Прежде чем мардиганец набрал ход, передний карсамат сумел сократить дистанцию на бросок кинжала. У карсаматов не было луков, однако имелись арканы, которые они искусно бросали шагов на двадцать. Фон Крисп прижимался к шее мардиганца, чтобы его шею не захлестнули петлей.
Возле мельниц карсаматы наскочили на него сгоряча, однако теперь они были опасны, вытягиваясь в цепь и собираясь действовать наверняка.
Один поворот, другой, они пролетели мимо сидевшего на телеге испуганного мужика, в следующее мгновение скрывшегося в облаках белесой пыли. Вот и заветная роща, хорошо бы, в ней не оказалось других свидетелей. На поворотах степные лошадки еще сократили расстояние, и теперь капитан спиной чувствовал взгляд ближайшего кочевника, тот уже выбирал, куда ударит саблей.
Ещё рывок, и фон Крисп, держа на отлете почерневший меч, проскочил тот самый рубеж, за который не должны были пройти враги.
Он услышал свист подскочившей кованки и жалобным визг полетевшей через голову лошади. Ее наездник ударился о землю, сабля отлетела к обочине. Следом, один за другим, через кованку споткнулись еще двое всадников, последний пытался остановиться, но это лишь усугубило его положение: лошадь ударилась о проволоку боком и, падая, придавила собой наездника.
Капитан придержал мардиганца, развернулся и захохотал.
— Надо же — получилось!
Он подъехал ближе, наблюдая, как поднимаются и встряхивают гривами лошади, их порезанные кованкой ноги кровоточили. Один из карсаматов, тот, что падал вторым, бросился с саблей на фон Криспа, но тот смял его жестоким ударом сверху, даже не пытаясь прицелиться точнее.
С топором в руках появился Корнелий.
— Ну что смотришь? Кончай с ними, — сказал фон Крисп.
— Как прикажете, ваше благородие.
Слуга подошел к ушибленным кочевникам и добил короткими, расчетливыми ударами.
«Не все он рассказал о себе», — подумалось фон Крипсу. Впрочем, такой слуга ему и был нужен.
Покончив с наездниками, Корнелий ухитрился приманить их встревоженных лошадей.
— Что с ними делать, ваше благородие? — спросил он, собрав поводья в кулак.
— Кони заметные, если будут бегать — плохо.
— Плохо, — кивнул слуга, — они к своим убегут.
— А своих там две сотни, а в степях — не одна тысяча. Нет, Корнелий, решай с ними здесь — ты ведь у нас скотокрад. — И, заметив, как насупился слуга, поправился: — Бывший, разумеется, бывший.
Слуга ушел с лошадьми в рощу. Капитан все ждал шума, ржания, однако было тихо. Корнелий появился один, без топора, взялся за руки двоих карсаматов и потащил в чащу.
«Здоров, ворюга», — отметил про себя капитан.
Перетаскав убитых, слуга вернулся с топором, очищенным листьями, однако топорище было замазано кровью.
— Как запахнет, все равно найдут, — сказал капитан.
— Не запахнет, ваше благородие! — отозвался Корнелий, быстро поправляя щепочкой следы на дороге и затирая сковырнутую копытами землю. — Здесь крыс много пустынных, они всегда голодные, сотни хватит, чтобы лошадь сожрать.
— Где же там крысам-то жить, я ни разу не видел.
— В старом арыке полно нор.
— А откуда в роще арыки?
— Так раньше на месте рощ богатые дома стояли, с садами, потому и деревья выросли. Так что дня за три все растащат.
— Трех лошадей и трех человек?
— О, ваше благородие, видели бы вы, как эти разбойники туши разделывают, в полдня уже ребра гложут, а те, что опоздали, косточки подчищают.
— Хорошо бы. Ну ладно, выводи своего мула — у нас еще не все подчищено.
Слуга бросил щепку и побежал в кусты за мулом, а капитан полюбовался его работой — следов на дороге действительно не было, пыль да и только.

57

Через пять минут они уже ехали в сторону мельницы — капитан на рослом мардиганце, а слуга — на ушастом понуром муле.
— Тут где-то должен быть мужик!
— Мужик, ваше благородие?
— Да, на телеге. Не советовал бы я ему соваться за камнем.
Однако, когда они выехали из-за поворота, телега пылила далеко впереди. Капитан перевел дух — убивать глупого возницу ему не хотелось.
— Вон как его пришпилило! — поразился Корнелий, когда они приехали во двор у заброшенных мельниц. — Это кто ж его так?
Слуга слез с мула, подошел к нанизанному на арбалетный болт Теллиру и, сняв тело, уложил возле стены, затем топором расшатал и выдернул из дубовых ворот болты.
— Знатная стрельба, — сказал Корнелий и посмотрел на то самое окно, откуда стрелял незадачливый Ханс. — Богатая одежка и кошелек тяжелый. Может, срезать, ваше благородие?
— Не нужно, он дал мне достаточно денег. Кстати, ты заслужил свой золотой — когда вернемся, получишь на руки.
— Премного благодарствую, ваше благородие, я таких денег прежде и в руках не держал.
— Давай скорее, нужно здесь все прибрать! — подогнал слугу капитан, спешиваясь и поглядывая по сторонам.
— Сей момент все приберем, ваше благородие! — Подхватив за шиворот двух зашибленных капитаном карсаматов, Корнелий поволок их к пролому в разобранной стене — за ней начиналась роща. Когда вернулся, подал капитану вынутый из тела карсамата кинжал.
— Возьмите, ваше благородие, я его травкой почистил.
— Спасибо, братец.
— И как вы с ними сладили, ваше благородие? — спросил Корнелий, поглядывая на сгорбленный, оттого казавшийся сломанным пополам труп эртадонта. Не дождавшись ответа, подошел ближе и ткнул чудовище башмаком: — Ишь ты, закаменел уже. У них всегда так...
— Я об эту тварь меч испортил — совсем почернел.
Фон Крисп вытянул руку с мечом, чтобы показать пострадавший клинок.
— Это дело поправимо, ваше благородие, кровь нечистой твари росой смывается — рано утром встану и почищу.
— Хорошо бы, этот меч со мной через две кампании прошел.
Корнелий подхватил Теллира и поволок к пролому — предводитель карсаматов был куда тяжелее своих воинов, под вышитым камзолом он носил короткую кольчугу, однако от хорошего арбалета она защитить не смогла.
Капитан пошел за телом бывшего компаньона и врага, словно провожая его в последний путь.
Когда Корнелий приволок тело к двум другим, то спугнул с десяток худых коричневых крыс.
— Ну, что я вам говорил, ваше благородие! — обрадовался слуга. — В момент разделают, а если разойдутся, то и кости поточат!
Капитан криво улыбнулся.
— Там его лошадь...
— Я видел, ваше благородие. — Слуга вздохнул, отряхиваясь. — Славная лошадка.
Они вернулись во двор и остановились, любуясь грациозным, словно выточенным из благородного камня животным.
— Отродясь не видывал ничего подобного, — покачал головой Корнелий.
— Это ургыз, царская порода, другого такого же я видел у генерал-графа Роттердама, когда тот приезжал из императорского штаба с проверкой.
— И сколько же стоит такой, ваше благородие?
— Пять сотен золотом.
— Пять со-тен?! — Глаза Корнелия расширились, и он сокрушенно покачал головой. — А нельзя его как-нибудь продать, ваше благородие? За пять сотен, понятное дело, не продадим, дело-то по-тихому провести нужно, но за полторы сотни я вам ручаюсь...
— Эх, Корнелий, Корнелий, а еще старый вор! Мы еще денежки не успеем пересчитать, а нам уже горло перережут. Этот конь единственный такой в округе.
— Простите, ваше благородие, позарился.
— Я понял. Давай уводи коняжку, да поторопись, мы здесь и так слишком долго.
— Эх, такие деньги крысам скормим, — вздохнул слуга и поспешил к золотому конику. Отвязал его от столба и повел за ограду, тот шел не противясь.
Когда Корнелий вернулся, настал черед эртадонта. Слуга достал заготовленный кусок веревки, захлестнул одну из лап и, с трудом сдвинув, словно пригоревшее к земле тело чудовища, потащил его вокруг сарая к заброшенному сухому колодцу. Один край колодца был разрушен, и это упростило Корнелию задачу: несколько рывков, и окаменевшая туша рухнула в бездонную яму, грохнув о дно далеко внизу и наполнив черноту колодца серой едкой пылью.
— А его крысы жрать будут?
— Нет, ваше благородие, не будут. Он скоро совсем в камень превратится.
— Откуда ты столько знаешь? — спросил капитан, когда они садились в седла.
— Лучше не вспоминать, ваше благородие. — Глаза Корнелия сделались пустыми.
— Ну и не будем, — согласился фон Крисп. — Поехали.
Ханса капитан решил не убирать, чтобы те, кто будет искать Теллира, нашли хоть какой-то след, который бы увел подозрение в сторону.

58

За два дня без капитана фон Криспа Первая рота заскучала, его учение было трудным, но интересным, а эмоциональные объяснения упражнений позволяли солдатам на время забыть, что они невольники. Лейтенант Горн, поставленный вместо капитана, старательно повторял его слова и как мог муштровал роту, заставляя выполнять одни и те же приемы. Он не мог добавить ничего нового, поскольку ни в одной кампании еще не участвовал.
— Скорей бы наш капитан вернулся, — сказал Спирос вечером, когда они лежали под пологом шатра. Пахло полынью, заморенные ее горьким вкусом блохи отступили, позволяя солдатам спать без мучительных почесываний.
— Тебя порадует приезд капитана, а меня не очень, — негромко заметил Питер.
— А чего так?
— Если он наконец вспомнит, где меня видел, может убить на следующем же занятии. Ты же видел, как это делается.
— Да уж видел, — согласился Спирос. Питер имел в виду жестокую расправу над пьяным Гудьиром.
— А что плохого, если вспомнит, где тебя видел?
— Понимаешь... — Питер придвинулся ближе. — Когда разбойники захватили обоз, в котором я ехал, он был вместе с ними.
— Кто был с ними?
— Ну, капитан был с карсаматами заодно.
— С чего ты взял?
— С того, что я начал его молить помочь мне и высвободить из плена, стал обещать ему... одним словом, все, что угодно.
— А он?
— А он только усмехнулся, и они вместе с самым главным разбойником уехали. Меня же избили карсаматы.
Они помолчали. Было слышно, что многие в шатре уже храпят.
— Плохи твои дела.
— Вот и я о том. Потому он и вызвал меня из строя, чтобы понять, кто же я.
— Может, еще обойдется, ты ведь тогда нежным мальчиком был, сам же говорил — малкуд посещал. А теперь вытянулся, в плечах шире стал, да и лицо, наверное, совсем другое.
— Лишь на это и надеюсь. — Питер вдохнул. — Только напрасны мои надежды, он ко мне все пристальнее присматривается и, чую я, скоро вспомнит.
— А ты это... ты не признавайся.
— Как это? — Питер приподнялся с соломенного тюфяка.
— Прикинься дурачком, мол, извините, господин капитан, сэр, — не припомню. Скажи, что на голову стал слаб после того, как Гудьир тебя палкой огрел, нас же там крепко били, ничего удивительного, что память поотшибало.
— А что... — после продолжительного молчания произнес Питер. — В этом что-то есть. Нас действительно крепко били, и как-то раз мне здорово досталось по голове.
— Вот и я об этом. В любом случае это хоть какая-то отговорка — вдруг поверит?
— Пожалуй, так я и поступлю, если дойдет до опознания.
После недолгого молчания Питер позвал:
— Спирос!
— Ну?
— А как ты думаешь, что делал среди разбойников наш капитан?
— Наверное, он их покрывал и получал за это деньги.
— Возле города должны были начаться посты...
— Ну вот, а он эти посты, наверное, снимал, чтобы карсаматам было сподручнее грабить.
— Спирос, — снова обратился Питер через какое то время.
— Ну? — Спирос зевнул. — Чего тебе?
— А мне жалко, что наш капитан преступник... Он мне нравится, хорошо нас обучает, а еще Гудьиру ногой наддал.
— Да уж, наддал так наддал. Ладно, давай спать.

59

Через три дня отсутствия капитан появился, заметно приободрив не только лейтенанта Горна, но и всю роту вместе с сержантом Уэйтом.
Играл радость и Гудьир. За три дня он оправился от травмы, однако под обоими глазами носил, словно ордена, огромные лиловые фингалы.
Под руководством капитана рота отработала до обеда все те же приевшиеся упражнения, однако теперь с куда большим рвением.
— Когда Рафтеру серебро понесешь? — спросил У Спироса Крафт во время обеда.
Тот прожевал кашу, почесал в затылке и сказал:
— Думаю, сегодня вечерком. Завтра истекает срок расплаты, поэтому если сегодня подмазать мерзавца, возможно, он согласится на новую отсрочку.
— Давай сходи к нему — давно пора подмазать, а то я уже побаиваюсь, молодцы Рафтера так глазами зыркают. будто только и ждут случая побить, — пожаловался Густав.
— Ничего, отмажу, я везучий.

День прошел недаром, капитан фон Крисп делал нужные замечания, швырял, для проверки твердости строя, мешок с шерстью, устав бросать сам, приказал продолжать лейтенанту Горну, а когда и тот упарился — сержанту Уэйту.
Тяжелый мешок со свалявшейся шерстью бил крепко, и если кто плохо держал в руках рогатку, то мог и упасть, а уж защитников с их щитами сшибали и того чаше. Эта игра всем понравилась, вызывая азарт. Теперь уже все без исключения смотрели на капитана преданно, как собаки.
В завершение занятий капитан всех похвалил и сказал, что с завтрашнего дня у него будет еще две роты новичков, однако Первая рота будет играть роль показательной.
— Так что не подводите меня, завтра вы должны показать вовсе неумелым людям, что такое настоящий строй пехотинцев.
Перед ужином Спирос побежал к Рафтеру — отдать серебряную пряжку и вести разговор об отсрочке.
К ужину его не дождались и, чтобы возвратить чашку, которые выдавались по счету, переложили кашу на чистый обрезок доски и прикрыли сухой травой. Крафт и Питер пошли искать товарища, ориентируясь на складские палатки.
Уже смеркалось, но в лагере было многолюдно. Кто-то шел попить воды, кто-то по нужде — к яме.
— Вон он, — сказал Крафт, хватая Питера за локоть. — Видишь?
— Да.
Спирос полз вдоль вала, преодолев шагов пятьдесят от складских палаток, видимо, били его под их прикрытием.
Люди Рафтера как ни в чем не бывало сидели вокруг небольшого очага, готовя для себя особое угощение.
— Давай обойдем, напрямую нельзя, заметят, — сказал Крафт. Они вернулись и уже вдоль вала быстрым шагом добрались до Спироса.
Питер бросился к товарищу, но Крафт его придержал:
— Погоди, нужно проверить, целы ли кости.
Питер посторонился, внимательно наблюдая за тем, как осторожно ощупывает Крафт руки и ноги Спироса, осматривает разбитое в кровь лицо.
— Ну что?
— Вроде все цело, но, возможно, ребра поломали, это сразу не определишь.
Крафт приподнял на Спиросе рубашку, все тело бедняги было в кровоподтеках.
— Крепко отделали, сволочи. Ну давай, помоги поднять.
— А он нас слышит?
— Не думаю, ему ведь и по голове досталось.
Спироса подняли и, держа под руки, повели, голова его болталась, но он пытался переставлять ноги самостоятельно.
Стараясь держаться подальше от людей и пройти незаметно, Крафт с Питером дотащили раненого до шатра и внесли внутрь. Едва его уложили на тюфяк и прикрыли циновкой, вокруг собралась почти вся рота — хотели узнать, что случилось.
— Ничего страшного, упал, малость зашибся, со всяким может случиться, — пояснил Крафт. — Идите отсюда, дайте отлежаться человеку.
Питер сбегал к бочке и принес в свернутом из коры стаканчике воду. Спирос сумел сделать несколько глотков и болезненно сморщился.
— Нутро отбили, — сделал вывод Крафт. — Лишь бы кровотечения не было.
— А то что? — спросил Питер.
— А то — все.
Раненый что-то прошептал.
— Чего? Как ты себя чувствуешь, что болит?
— Жить буду... Мне теперь посчитаться надо... с ними.
— Это ты правильно сказал, посчитаться надо. За что били — сказали?
— Рафтер говорил... мы теперь... двадцать рилли ему... должны... Иначе, говорит... забьем всех...
— Эй, а меня-то за что! — взвизгнул Густав. — Где ж я такие деньги взять могу?
— Успокойся, не будем мы им платить, — сказал Крафт.
— Как не будем? А ну как убьют? А мне еще на хутор нужно возвратиться — там родственники без меня скот делят!
— А жену не боишься, что поделят? — криво усмехнулся Крафт.
— Жена что! Обыкновенная баба, ее не убудет. А калтинские коровки по два золотых за голову идут! Э-эх-х! — Густав всхлипнул, но вдруг взбодрился. — Эй, Крафт, я съем пайку Спироса? Ему не нужно, он, может, до утра не доживет...
— Да ты что, сволочь?! — Крафт схватил его за грудки и резко притянул к себе. — Ты за пайку холодной каши человека согласен похоронить?!
— Отпусти, отпусти, я же не так сказал, Крафт, отбеги, — начал ныть Густав. — Я  думал, что до утра каша пропадет — испортится.
— Ну и пусть портится, ты свою уже сожрал.
— Я не прав, Крафт, я был не прав, Питер, ну скажи хоть ты ему!
Однако Питер даже не пошевелился. Если бы Крафт удавил этого скользкого Густава, он бы ничего не сказал. Но тот не удавил, просто отшвырнул в сторону и словно забыл о нем.
— Ну не обижайтесь, ребята, мы же все вместе. Крафт, ну хочешь я завтра Спиросу всю свою кашу отдам?
— На — подавись. — Крафт ткнул в живот Густава дощечкой с кашей. Тот схватил ее и торопливо выполз из шатра.
— Мне кажется, он сильно изменился, — произнес Питер. — Раньше, в бараке у Гудьира, Густав казался мне лучше.
— Едва ли, — отмахнулся Крафт. — Он и раньше такой был, просто там делить было нечего. Там мы просто пропадали, а здесь он, видишь ли, планы строит, как на хутор сбежать.
Они помолчали, прислушиваясь к хрипловатому дыханию Спироса. Кажется, он спал.
— Что будем делать? — шепотом спросил Питер. — Они ведь нас всех могут переловить.
— Могут, — согласился Крафт. — Поэтому мы должны их упредить.
— Как упредить?
— Мы должны показать им, что избивать наших очень опасно.
— Как же мы покажем? Их с Рафтером десять человек, они едят сколько хотят, да и ростом вон какие...
— Как учили меня в армии, для победы не обязательно иметь численное преимущество, главное — создать его на отдельном участке фронта.
— Это как? — все еще не понимал Питер.
— Там, возле новых шатров, колья лежат толстые. Возьмем по одному и пойдем к палаткам Рафтера.
— Что, прямо так и нападем? — испугался Питер.
— Нет, дождемся, когда кто-то из них отлучится, и уделаем его, как они Спироса.
— План хороший, только не покончат ли они с нами прямо этой же ночью?
— Питер, дрейфить уже поздно, война объявлена, и мы должны что-то сделать, чтобы защитить свои жизни. Никто из начальства нам тут не поможет, эта сволочь Рафтер умеет примазаться. Они весь день в котле баранину варят и раздают сержантам, коменданта угощают, сам видел.
Питер молчал: решиться на такое было трудно. Хорошо Крафту, ему уже за тридцать и в армии побывал, а Питер даже никогда не дрался. Получал от уличных мальчишек, но сам сдачи дать не мог.
— Ты готов отомстить за товарища, как он отомстил бы за тебя, случись такое с тобой?
Питер кивнул, не в силах говорить. Действительно, Спирос обязательно бы ввязался за него в драку, а значит, и его долг отомстить за Спироса.
— Я готов, Крафт, веди меня, только... ты говори, что делать.

60

Крафт и Питер вышли на охоту, когда почти стемнело. На валу громко перекликались часовые, но люди меж шатров еще шастали.
— Кто плохо себя чувствует? Лишай, простуда, кровавый понос? — взывал лекарь из невольников, обходя с коробком для лекарств весь лагерь. Занятие ему находилось, в лагерь ежедневно прибывали новые казенные люди, и часто в плохом состоянии. Кого-то удавалось выходить, других уносили на склон — кладбище быстро прирастало свежими холмиками.
— Здесь, — сказал Крафт, когда они подошли к новому ряду пустующих шатров. Он пошарил по земле рукой и поднял палку, потом нашел еще одну и подал Питеру.
— Какая тяжелая.
— Акация. Тяжелая и крепкая — то, что нужно.
Питер не мог унять дрожь, его колотило так, будто он замерз, хотя было довольно тепло.
— Да ты не дрейфь, я сам все сделаю, твое дело прикрывать меня, чтобы сзади не зашли. Сумеешь?
— Сумею, — пообещал Питер, приободряясь. Такая задача казалась ему вполне по плечу.
— Ну пошли.
Они неспешно двинулись вдоль шатров, понемногу перемещаясь к ближайшему к земляному валу ряду. Из-под пологов доносились храп, приглушенные разговоры, где-то даже смеялись. Нытиков среди них не было — самые слабые первыми умирали в дороге.
По валу расхаживали часовые, между ними сновал с факелом сержант, о чем-то спрашивая подчиненных. Под горой у охраны было два собственных лагеря, один пехотный, другой кавалерийский. Конные парами объезжали вокруг горы, в то время как пехотинцы несли службу на валу.
Не дойдя до складских палаток шагов тридцать, Крафт с Питером спрятались за шатром. Отсюда в свете небольшого очага были видны четверо представителей шайки Рафтера. Они варили в котле что-то вкусное, недоступное для обычных доходяг, дежурный постоянно помешивал ложкой варево и давал пробовать предводителю. Было слышно, как в огне потрескивает хворост, а молодчики посмеивались, возможно обсуждая избиение Спироса.
— Ничего, — тихо сказал Крафт, — жрать они горазды, а сортира своего пока что не имеют — скоро пойдут на яму.
Двое из группы что-то таскали из палатки в палатку, иногда Рафтер оборачивался и делал им замечания.
— Вот жулик, уже и здесь ворует!
— Почему ты думаешь, что ворует? — Питеру было необходимо говорить, иначе он снова оказывался во власти страха.
— Потому что перетаскивает в темноте, как будто дня не хватило.
— И что теперь?
— Будем ждать, — невозмутимо ответил Крафт.
К очагу подошли еще двое, взяли с оловянного блюда что-то съестное и принялись жевать.
— Да, я бы сейчас тоже чего-нибудь сожрал, — прокомментировал Крафт. — Ты заметил, Питер, что, когда мы сюда только прибыли, пайки каши с салом казались просто огромными, а сейчас мне всякий раз хочется добавки? А тебе хочется?
— Не знаю. — Питер пожал плечами, он не мог сосредоточиться ни на чем другом, кроме предстоящей драки, и его удивляла способность Крафта говорить на отвлеченные темы. Питеру в голову пришла, как ему показалось, спасительная мысль — Крафт оттого болтает, что решил не устраивать никакой драки и они просто вернутся в шатер. Что толку затевать свалку, ведь если их побьют, кто подаст Спиросу воды? Смысла драться нет, и Крафт, к счастью, это тоже понял.
— Ну все — один пошел, — свистящим шепотом сообщил Крафт, прижимаясь к самой стенке шатра. — Приготовься, Питер.
— Д-да, — кивнул тот, приоткрывая рот, чтобы не слышно было, как стучат зубы. Он видел силуэт врага, на которого следовало напасть, однако каким же здоровым был этот бандит! Он шел на яму по нужде, двигаясь в сторону шатра, где жили Питер и треть Первой роты. Мерзавец ничего не боялся, чувствуя себя в лагере абсолютным хозяином.
«Конечно, с такой статью и ростом», — позавидовал ему Питер, затем посмотрел на Крафта, кравшегося вдоль шатров впереди него. Нет, его напарник по сравнению с бандитом Рафтера выглядел не столь внушительно. Он был ниже его на две головы.
— Не отставай, — предупредил Крафт.
— Да.
— Ты прикрываешь мой тыл — помнишь?
— По-помню.
Питер сжимал палку так сильно, что у него онемели пальцы.
— Ну все, поотстань шагов на пять...
Крафт выпрямился и, совершенно не скрываясь, двинулся наперерез выбранной жертве. В последний момент бандит обернулся, но не успел даже пикнуть. Палка из акации обрушилась на его голову, и он упал на землю, а Крафт заработал, словно молотилка, нанося удары с необыкновенной скоростью. Питер слышал эти ужасные звуки ударов по живому телу, и ему казалось, что сейчас его вырвет.
«Он его убьет, и нас всех за это повесят», — промелькнула у Питера паническая мысль, однако бандит был крепок, он пришел в себя и стал кататься по земле, закрывая лицо и вскрикивая от каждого удара. Из ближайших шатров на шум стали выглядывать невольники.
— Рик! — донеслось откуда-то сзади. Послышался топот, и мимо Питера пронесся человек, он с ходу ударил Крафта в ухо, и тот покатился в пыль. Питер не успел еще принять осмысленного решения, когда его руки сами ударили второго бандита палкой по макушке. Получилось сильно. Питер даже услышал треск — то ли палки, то ли черепа, противник упал, однако казалось, что сейчас он поднимется, и тогда...
Страх внутри его сменил направление, и Питер принялся с бешеной яростью молотить второго бандита. Тот пытался закрыть хотя бы лицо, однако обрушившийся на него град ударов не оставлял бедняге никакой надежды.
Крафт вовремя оттащил Питера.
— Что, волчонок, кровь почуял? — усмехнулся он, увлекая тяжело дышащего напарника все дальше.
Выбросив палки, они юркнули в свой шатер, а возле места стычки уже собирались люди. Появились факелы, послышались голоса сержантов охраны.
Только Питер с Крафтом улеглись, над тюфяком поднялась голова Густава.
— Это чего вы там устроили?
— Мы в сортире были.
— Так сортир-то в другой стороне.
— А ты что, следил, в какую сторону мы ходили? — с угрозой в голосе уточнил Крафт.
— Нет, что ты!
— Вот и заткнись. Мы с Питером были в сортире.

61

На другой день Спирос сумел подняться на ноги, и Питер еще до завтрака помог ему смыть с лица засохшую кровь, однако рубаха спереди была сильно испачкана, и лаже в ряду грязных сотоварищей в затертых донельзя робах он заметно выделялся. Оба глаза закрывали синяки, накануне рассеченные брови склеились запекшейся кровью, одно ухо посинело, другое стало лиловым.
— На что я похож? — спросил он у Крафта.
— На клумбу. Но то, что ты можешь ходить, — хорошо. Я думал, проваляешься дня три.
— Я бы и провалялся, только какой резон? Вдруг всех хилых обратно отправят в казенные люди? Нет уж, я на войну хоть на одной ножке, но допрыгаю.
— Ты бы посидел сегодня в шатре, не думаю, что тебя кто-то хватится, — предложил Питер.
— Ты не знаешь сержантов, — возразил Крафт. — Раз он может ходить — пусть идет, не хватало еще, чтобы его здесь добили.
— Нет, — Спирос слабо отмахнулся, — они на мне порядочно оттянулись, едва ли я им нужен.
И он остался стоять, держась за бок.
— Эй вы! Жрать-то поспешите — к каше пареную морковку дают! — сообщил Густав, возвращаясь со своей порцией.
— Лучше бы хлеба дали, — пробурчал Крафт. — Где те лепешки, что давали поначалу? Я к ним, между прочим, успел привыкнуть.
— Хорошо, что хоть кто-то шутит. — Спирос, прихрамывая, отправился за Крафтом и Питером.
Получив причитавшееся и одну ложку на троих, они вернулись к шатру, где доедал свою кашу Густав.
— Сдается мне, они стали на нас экономить, — сообщил он. — Мяса и жира совсем не чувствуется, а раньше мне попадались приличные куски.
— Чего же ты хочешь — людей нагоняют все больше, уже тыщи за полторы набралось, — пояснил Крафт. — И потом, раз со жратвой наступает ухудшение, значит, скоро двинут навстречу героической смерти.
— И ты так спокойно об этом говоришь? — удивился Густав.
— От судьбы не уйдешь, кому суждено помереть — бегай не бегай, а доли не избежать. Ну-ка дай ложку, раз освободилась.
Густав нехотя отдал ложку, хотя свою порцию каши и моркови уже доел.
— Неужто никто не выживает в первом бою? — спросил Питер.
— Почему, случается и такое, только... редко очень.
— Но ведь ты же выжил, Крафт! — обиженно воскликнул Густав.
— Дык я туранскую конницу видел не ближе ста шагов, мы в резерве стояли, за пригорочком. Но резерв не понадобился, отбилась пехота, правда, первые три рубежа порубили в капусту.
Густав вздохнул и, забрав миску, пошел ее сдавать.
Проводив его подозрительным взглядом, Крафт повернулся к Спиросу:
— Слышь, раненый, тут кой-чего вчера случилось — ты должен знать.
— Что-то хорошее? — Спирос смотрел, криво повернув шею, пытаясь жевать коренными зубами правой стороны, она оказалась наименее пострадавшей. Аппетит у него отсутствовал, однако Спирос понимал: если не пытаться есть, можно загнуться.
— Это как посмотреть. Одним словом, — Крафт нагнулся к Спиросу и понизил голос: — мы тут с молодым пехотинцем за тебя немного поквитались.
Они с Питером заговорщицки переглянулись.
Спирос перестал есть.
— Что значит поквитались?
— А уработали кольями двоих из шоблы Рафтера.
— Когда же вы ухитрились? — Спирос почему-то не обрадовался.
— Как только ты уснул...
— Я не уснул, я потерял сознание.
— Да? А я думал, ты уснул. Ну неважно, одним словом, подкараулили одного, и я его обработал, а Питер меня прикрывал.
— Я плохо прикрывал, второй наскочил на Крафта и ударил его.
— Ага. — Крафт хохотнул, но, спохватившись, огляделся. — Ухо до сих пор побаливает, но Питер сразу исправился, свалил второго и чуть пополам не разорвал — прямо оттаскивать пришлось.
— И что — вас никто не видел?
— Нет, конечно, мы вовремя сорвались, хотя Рафтер гадать не будет, знает, кто и за что.
— Хорошего в этом ничего нет, в схватке с ними мы не вытянем, уже в эту ночь они могут нас порешить.
— А что ты хотел — ждать, когда следом за тобой отделают меня или Питера?
— Я тебя не упрекаю. — Спирос протянул Крафту тарелку. — Возьми, я больше не могу.
— Спасибо, хорошо, что Густава нет, а то бы он напросился на добавку.
Крафт подцепил одну ложку, остальное отдал Питеру.
— Ну-ка стро-о-ойся, верблюды облезлые! — раздался голос сержанта Уэйта.
Питер бегом отнес посуду и успел встать в строй. Гудьир тоже явился к построению, однако выглядел ужасно — под глазами огромные мешки, разукрашенные еще не сошедшими синяками.
— Морду попроще сделай, а ты башку пригладь, не могут у солдата волосы растопыром стоять, — раздавал указания сержант Уэйт, прохаживаясь вдоль строя. — Это не рота, это шайка помойных крыс, вот что я вам скажу. Ну как показать таких капитану?
Поравнявшись со стоявшим во втором ряду Спиросом, сержант остановился, сдвинул каперку на затылок и сказал:
— Ну-ка ты, пестрый, выйди сюда.
Стараясь не кривиться от боли, Спирос кое-как выбрался, однако держаться прямо ему было нелегко. Обойдя вокруг его ссутуленную фигуру, сержант Уэйт задал закономерный вопрос:
— Что с тобой случилось, солдат? На тебя напали разбойники по дороге из Хаски?
— Нет, сэр, это я неудачно упал в дрова.
— Да? Ну что ж, сдается мне, я знаю, о каких дровах идет речь. Тут двое из интендантского отделения тоже попали в те же дрова. Ну ладно, позже разберемся — становись в строй, а теперь, рота, налево повер-тайсь! К арсеналу шаго-ом марш!

62

Как и обещал капитан фон Крисп, в этот день Первая рота показывала приемы построения и все основные позиции, что успели заучить самые старые обитатели лагеря. Поднимая пыль, Питер, Крафт, Густав и даже Спирос старались выглядеть как можно лучше, их грело то внимание и восхищение, что сквозило во взглядах новичков.
Во время этих маневров Питер чувствовал на себе внимание фон Криспа. В такие минуты сердце его сжималось и перехватывало дыхание, казалось, что сейчас капитан подойдет и скажет: вот я тебя и вспомнил, сукин сын.
Однако миновало. Лишь раз, перед самым обедом, капитан приблизился к строю, однако вместо Питера вытащил к себе Спироса и, не задавая лишних вопросов, сказал:
— Я вижу, ты болен, поэтому сегодня можешь больше не тренироваться, однако после обеда возвращайся на поле — будешь наблюдать с обочины.
На том закончили и отправились на обед.
— Ух, — признался по дороге Спирос. — Думал, он выпытывать начнет...
— А чего — такой запросто может приказать повесить! — высказал предположение конопатый невольник Витас.
— А кто же тебя так отделал, Спирос? — спросил еще кто-то сзади.
— В дрова упал.
— Прекратить разговорчики! Вы кто, блудливые прачки или солдаты империи? — закричал сержант Уэйт. Гудьир споткнулся на ровном месте и свалился, в строю прыснули: бывшего мучителя уже не боялись.
До настоящей войны дело еще не дошло, однако местная была уже объявлена.
— Меня вот что настораживает, — заметил Крафт, хлебая баланду из разваренной пшеницы. — Раньше я этих уродов раза по четыре на дню видел, они здесь как шакалы шныряли.
— Дань собирали, — подтвердил Спирос.
— Во-во, видать, что-то замышляют.
— Значит, все же это вы им вчера наддали? — поинтересовался незаметно подошедший Густав.
— О, это ты? Ухи всегда на макухе.
— А почему ты от меня таишься, я же свой?
— Свой-то свой, только иногда своих нужно кончать первыми, — заметил Крафт, пристально глядя на Густава.
— Ну хватит пугать-то! Питер, Спирос, ну скажите ему, чтобы не пугал!
Подошли еще несколько человек из роты и сели рядом, разговоры пошли о житье-бытье.
— А я здесь хорошо откормился, ребята! — сообщил конопатый Витас.
— Да что-то по морде не видно, — возразили ему.
— Ты не на морду гляди, а в штаны. На бабу меня потянуло, не знаю, что и делать.
— Известно что — бабы нет, зато руки при тебе.
Вокруг засмеялись.
— Зря смеетесь, — ничуть не обиделся конопатый. —  Вот двинем на юг, я в каждой деревне жениться стану.
— Такому красавцу, конечно, никто не откажет, — серьезно ответил Крафт.
Сержанты скомандовали построение, миски быстро сдали и побежали в строй. Питер заметил, что обедавшие неподалеку новички из других рот посматривают на «ветеранов» с интересом.

63

После обеда Питера и его товарищей ждал сюрприз. Капитан фон Крисп и лейтенант Горн прибыли верхом, ведя за собой все интендантское отделение — Рафтера и его сподвижников.
По рядам Первой роты пробежал ропот, все уже знали о случившемся со Спиросом и догадывались, что именно из-за него ночью были избиты двое людей Рафтера. Они тоже были здесь и, в отличие от Спироса, передвигались куда легче. Впрочем, их лица выглядели похуже.
Сержант Уэйт построил отделение интендантов на одной линии с Первой ротой и стал ждать дальнейших указаний.
— Я не терплю бездельников, — начал издалека фон Крисп, прохаживаясь вдоль рядов. Тем временем неподалеку строились подошедшие роты новичков, они пока плохо владели учебным оружием и то и дело стукали жердями друг друга по макушкам. — Однако я понимаю, что труд интендантов необходим, без него на войне делать нечего. Вместе с тем солдат интендантской службы должен уметь отразить атаку неприятельской разведки, если вдруг та окажется в расположении тыловой службы.
Капитан остановился и внимательно оглядел интендантов. От его взгляда не укрылось, что все они как минимум на голову выше остальных и в полтора раза шире в плечах. Вместе с тем мозолей на их широких ладонях не наблюдалось.
— Кто старший отделения?
— Я, господин офицер! — поднял руку Рафтер.
В строю Первой роты захихикали, Питер тоже ухмыльнулся, он уже видел, как подрагивают ноздри фон Криспа, как это было перед расправой с Гудьиром.
— Как зовут?
— Рафтер, господин офицер.
Стоявший неподалеку сержант Уэйт сокрушенно качал головой, слыша это «господин офицер».
— Понятно. Скажи, Рафтер, почему эти двое так странно выглядят? — Капитан указал кивком на побитых накануне молодчиков.
— Зашиблись, господин офицер, упали в жерди, — ответил Рафтер и покосился на сидевшего на валуне Спироса. Тот с видимым интересом разглядывал коллег по несчастью.
— Ну, зашиблись, значит, больные. Пусть садятся туда, — капитан указал на ряд валунов, — там уже сидит один больной. — Капитан повернулся к Горну: — Лейтенант, прикажите сержантам Второй и Третьей рот начать самостоятельные занятия и присмотрите за ними.
Лейтенант кивнул и ушел, а фон Крисп вернулся к разговору:
— Рафтер, сумеешь со своими молодцами устоять лучше, чем Первая рота?
Рафтер усмехнулся.
— Конечно, господин офицер, у меня люди особой породы — специально подобранные.
— Хорошо, тогда начнем. Уэйт, мешки принесли?
— Так точно, господин капитан, сэр!
— Давайте их сюда и постройте этих... солдат в боевой порядок.
— Их всего восемь, господин капитан, сэр!
— Сделайте двух защитников и по трое копейщиков и рогатчиков.
— Слушаюсь!
— Да, а Рафтера — в защитники, дайте ему щит. Сержант Гудьир — подавайте коня!
Взобравшись на мардиганца, капитан положил перед собой мешок с шерстью и шагом стал отъезжать в дальний конец учебного поля. Тем временем сержант Уэйт поставил отделение интендантов в боевой порядок, объяснив им, что придется отражать палками брошенный в них мешок с шерстью. На это Рафтер заявил, что его ребятам это по силам и без тренировок. Он хотел сесть в первом ряду на корточки и опираться на щит, но Уэйт настоял, чтобы, как и положено защитнику, он встал на одно колено.
Первая рота замерла, ожидая, что же произойдет. С обочины за приготовлениями внимательно следили Спирос и двое побитых интендантов.
Капитан начал разгоняться, построенные в боевой порядок интенданты подальше вытянули жерди, полагая, что так будет лучше.
Всадник быстро приближался, бросок, и мешок угодил прямо в наконечники рогаток. Отскочив, он упал, взметнув облако белесой пыли. Капитан принял от Уэйта второй мешок и поехал на исходную.
Первая рота смотрела ему вслед несколько разочарован но, они ожидали, что фон Крисп накажет кровопийцу Рафтера, однако пока тот праздновал победу, веселя своих молодчиков какими-то только им слышными остротами.
Фон Крисп доехал до края поля, поправил ножны и начал разгонять мардиганца. Тот шел непривычно тяжело, низко пригибая шею, но наконец перешел в галоп и понесся на выстроенный интендантами боевой порядок. Рафтер и его гвардия ухмылялись, а Первая рота была Убеждена, что капитан просто так не сдастся.
Вон он уже совсем рядом, выпустил мешок из рук, и тот вошел в интендантские порядки на уровне голов их защитников. Сначала вместе со щитами были снесены сами защитники, потом тройка копейщиков и, не без их помощи, рогатчики. В клубах пыли люди покатились во все стороны, полетели щиты и жерди.
Капитан остановил коня и, развернувшись, поехал к ликующей Первой роте. Лишь после того, как слез с лошади и передал ее готовому услужить Гудьиру, фон Крисп соизволил посмотреть на разбитый им боевой порядок и, обращаясь к бойцам, произнес:
— Только что вы убедились в том, какая разница между атакой пехоты, роль которой сыграл мешок с шерстью, и тяжелой кавалерией в виде мешка, набитого шерстью с песком. Мы еще повторим это с вами, однако сегодня изучим заполнение строя после понесенных потерь.
Фон Крисп посмотрел на то, как поднимают с земли ничего не понимающего, оглушенного Рафтера. По нему пришелся главный удар, и доски щита треснули, впечатавшись в лицо старшего интенданта. Сейчас Рафтер выглядел куда страшнее, чем Спирос, когда его нашли возле вала.
— Интенданты, можете возвращаться к своим обязанностям, на сегодня все, — сжалился капитан. — Как-нибудь потом мы повторим урок.
В задних рядах Первой роты захихикали. Тем временем две другие роты, под руководством лейтенанта Горна и двух сержантов, продолжали оттачивать азы.
— Сержант Уэйт, вяжите веревки.
Невольники недоуменно переглядывались, никто не понимал, кого будут вязать.
Тем временем Уэйт опоясал троих защитников из разных участков строя и пробросил концы веревок за спины рогатчикам, потом обежал строй, оказавшись в тылу построения.
— Итак, — капитан поднял руку, — к бою становись!
Первая рота тотчас опустила жерди, имитирующие копья и рогатки, превратившись в подобие грозного оборонительного препятствия.
— Хорошо, — удовлетворенно кивнул фон Крисп, отметив, что не качнулась ни одна жердь. — А теперь следует атака, тяжелый кирасир врезается в боевой порядок роты — вот в эту часть строя.
После того как капитан указал на одного из привязанных защитников, сержант Уэйт изо всех сил дернул за веревку, и произошло почти то же, что несколькими минутами назад случилось с Рафтером и его друзьями: защитник полетел назад, выбив из строя четверых. Все они попадали в пыль, и капитан скомандовал:
— Сомкнись!
Его не сразу поняли, но потом строй сомкнулся, заполнив образовавшуюся брешь.
— Неплохо, — улыбнулся капитан, он намеренно не объяснял ничего заранее, чтобы посмотреть, готовы ли будущие солдаты мыслить коллективно. — Теперь встаньте на место.
«Убитые», потирая ушибы, вернулись в строй, а другие привязанные защитники стали с опаской вертеть головами, ожидая, что вот-вот и их дернут.
После нескольких тренировок строй стал смыкаться практически сразу после потерь, а уцелевшие из сбитых, то есть получившие при атаке незначительные повреждения, бежали на ближайший фланг, чтобы восстановить длину строя.
Не обошлось без ссадин, кому-то разбили голову, конопатому Витасу расквасили нос, однако никто не жаловался: с капитаном снова было интересно.

64

На другой день капитан приехал в лагерь в скверном настроении, он старался не подавать виду и даже улыбался лейтенанту, однако выходило плохо.
Накануне вечером Корнелий принес с рынка слухи — в Лонгрене убили двоих солдат арбалетного полка. Убивали долго, мучили изощренно. Капитан этому сразу поверил — все сходилось, карсаматы нашли труп Ханса, двинулись по следу в арбалетный полк, потрясли двух солдат, и вот он, капитан фон Крисп, кушайте его с соусом.
«Дурак!» — в который раз обругал себя капитан, сетуя на заумность принятого решения, ведь спрячь они останки Ханса, и, возможно, все бы обошлось. Но что толку теперь горевать, остается лишь надеяться на скорую отправку на театр военных действий.
Капитан прохаживался вдоль строя Первой роты и думал о своем: «На кого бы перевести обвинение, да чтобы сработало получше, ведь для этих зверей главное — новая жертва, новая цель преследования».
Череда загорелых лиц вызывала воспоминания: обоз на лесной дороге, нервно прядающий ушами мардиганец, неподалеку бегает эртадонт, и это беспокоит лошадь, голос Теллира... Стоп!
Капитан развернулся пошел в обратном направлении. Ну конечно, вот то лицо, что вызвало воспоминание об ограбленном обозе.
«Сэр! Сэр, спасите меня, я Питер Фонтен — племянник Нуха Земаниса, купца из Гудбурга! Спасите меня, сэр, я заплачу вам — мой дядя очень богат!»
Теперь фон Крисп все вспомнил, недаром ему казалось знакомым лицо этого невольника.
«Значит, его дядя купец из Гудбурга, а Теллир говорил, что хозяина обоза зарубили, вот и двойной мотив — месть за свою неволю и за родственника. Мог мальчишка-раб организовать убийство такого человека, как Теллир? Едва ли. — Капитан вздохнул. — Карсаматы меня прирежут, они не такие дураки, чтобы верить подобным глупостям. Хотя... Если не будет другого выхода, брошу им эту кость, а пока...»
А пока Питер Фонтен был прямым свидетелем его, Иогана фон Криспа, падения, и он мог дать показания в гарнизонном суде. Потом плаха, барабаны, удар топора, и все.
Перед капитаном был нелегкий выбор — убить мальчишку, чтобы избавиться от свидетеля, или оставить как призрачную надежду свалить на него подстрекательство арбалетчика Ханса на убийство эрмая Теллира.
Так и не приняв никакого решения, фон Крисп для выяснения ситуации решил поговорить с Фонтеном.
Внимательно наблюдая за тренировкой учебных рот, фон Крисп то и дело возвращался в мыслях к Питеру. Косясь в его сторону, он находил все больше сходства с тем мальчишкой из обоза. Ну да, он подрос, немного вытянулось и похудело лицо, и волосы стали длинноваты. Бриться им тут не дают, у всех бороды, а у Питера едва начал пробиваться на лице пух, это выдает его возраст.

65

Выбрав момент, фон Крисп подошел к сержанту Уэйту и приказал перед обедом привести Фонтена в офицерский шатер. Удержав сержанта от крика «слушаюсь!», капитан добавил:
— И постарайся увести его без лишнего шума. Потихому.
— Слушаюсь, господин капитан, сэр, — почти шепотом ответил Уэйт. Капитан отпустил его локоть и отошёл.
До обеда Первую роту крепко погоняли, задергали верёвками, заставляя смыкаться, капитан смотрел на унылые запыленные лица подопечных и говорил:
— Ничего, солдаты, вы меня еще за эти шишки да синяки благодарить будете!
И ему верили.
Глядя на «старших», старались не отставать Вторая и Третья роты. Их готовили по самому ускоренному курсу, поскольку время отправки на войну было не за горами.
— Эй, Фонтен! — Сержант схватил Питера за плечо и выдернул из марширующего строя.
— Слушаю, сэр! — Питер остановился, приставив к ноге длинную, изображавшую рогатку жердь.
— Следуй за мной.
Уэйт развернулся и пошел за ротой, потом сделал поворот направо и двинулся поперек территории лагеря.
— Ну-ка, дорогу! Дорогу, невежи! — прогонял он сонных новичков: после голодной жизни в прежних местах содержания в лагере их тянуло в сон.
Питер пока не понимал, куда его ведут, однако излишнего любопытства не проявлял.
— Жди меня тут, — сказал сержант, останавливаясь в нескольких шагах от чистого, обтянутого новым холстом шатра.
Питер послушно встал, держась за учебную рогатку. Уэйт подошел к закрывавшему вход пологу и, откашлявшись, произнес:
— Господин капитан, сэр! Пехотинец Фонтен по вашему приказанию доставлен!
Услышав это, Питер здорово перепугался. Вот оно — то, чего он так боялся, ради чего разучивал по ролям будущий разговор, где капитан старался уличить его, а он изворачивался, притворяясь потерявшим память.
— Хорошо, давай его сюда, а сам иди обедать.
— Слушаюсь!
Невидимый капитаном Уэйт по-строевому повернулся и, указав невольнику на шатер, сказал:
— Давай, живо!
Собравшись с духом, Питер шагнул вперед, однако сержант его остановил:
— Да куда ты с дрыном-то? Оставь здесь.
Сержант вырвал у невольника рогатку и подтолкнул, чтобы тот не мешкал.
Отодвинув полог, Питер сделал шаг и оказался в шатре. Здесь было светло, поскольку вверху имелись подобия окон — вшитые в холст куски прозрачного шелка. Пахло благовониями, а на небольшом круглом столе были расставлены закуски, какие Питер помнил только со времен своей вольной жизни.
— Здравия желаю, господин капитан, сэр!
— Виделись уже, — со скукой в голосе произнес фон Крисп. — Подойди ближе.
Питер подошел. Капитан уставил на него тяжелый взгляд, однако невольник и не думал отвечать ему: нижним чинам это запрещалось.
— Ну вот я и вспомнил, где видел тебя, Фонтен, — с расстановкой произнес фон Крисп, следя за реакцией невольника. — Смотри на меня!
Питер стал смотреть и хотя испугался, догадался придать выражению лица немного придурковатости — получился перепуганный офицером невольник.
— Почему же ты не спросишь, где я тебя видел?
— Где вы меня видели, господин капитан, сэр?
— Да не ори так, здесь же нет стен. Итак, ты продолжаешь валять дурака, солдат? — Капитан поднялся из-за стола и встал к Питеру вплотную. — Помнишь меня?
— Нет, господин капитан, сэр! Не помню.
— Хо-ро-шо. — Фон Крисп обошел упрямца вокруг. — Как попал в лагерь, помнишь?
— Так точно, господин капитан, сэр, нас пригнали из Датцуна.
— А как попал в Датцун? — с коварной улыбкой спросил фон Крисп.
— Не знаю, господин капитан, сэр. Не могу вспомнить.
— Ты меня дурачить пытаешься, червь? — произнес Капитан голосом, не предвещавшим невольнику ничего хорошего, глаза его сделались маленькими и злыми.
— У меня память отшибло, господин капитан, — ответил Питер, и от волнения у него на глаза навернулись слезы, получилось очень достоверно.
— Как отшибло, при каких обстоятельствах?
— На казенном дворе, господин капитан, нас каждый день заставляли таскать каменные блоки, наперегонки.
— Вы что-то строили?
— Нет, просто ради забавы сержанта Гудьира и его приятелей. Они заставляли нас бегать все быстрее, а тех, кто падал, приканчивали палками.
— И много приканчивали?
— Одного-двух человек в день, господин капитан. Несколько раз мне по голове доставалось палкой и я терял сознание. Думаю, в один из этих разов все и случилось. Память потерял.
— Но ведь что-то ты помнишь?
— Да, господин капитан, сэр, помню, как меня зовут и то, что я из Гудбурга. Наверное, там остались мои родители...
Войдя в роль, Питер шмыгнул носом.
— А может, у тебя там дядя? — бросил капитан пробный шар.
— Дядя? — переспросил Питер. В его глазах было столько неподдельного удивления, что фон Крисп отступил.
«Тем лучше — нет нужды его убивать, если случится стычка с карсаматами, постараюсь перевести подозрение на него».
— Хорошо, Фонтен, вижу, что ты честен со своим командиром. Иди обедать, можешь сказать, что это я тебя задержал.
— Спасибо, господин капитан, сэр! — искренне обрадовался Питер.
— Да, и возьми вот это. — Капитан пододвинул к краю стола оловянное блюдо с жареной бараниной.
— Так много, сэр! — поразился Питер.
— Ничего, угостишь товарищей, как-никак на поле боя Первая рота станет моей гвардией. Если я лишний раз подкормлю вас, будет лучше для дела. Пустое блюдо отдашь повару.
— Благодарю, господин капитан, сэр!

Возвращение Питера восприняли с радостью, а неожиданный подарок, спрятанный под рогожей, привел обитателей шатра в восторг. Самые большие куски достались Питеру, Крафту, Густаву и Спиросу, но остальные тоже получили хотя бы по ребрышку с кусочком мяса.
Обед удался на славу.
— А за что тебе такие почести? — поинтересовался Густав так громко, что замокли все в шатре.
— Это не мне, это всей роте почести, — начал изворачиваться Питер.
— А с чего это с тобой капитан решил поговорить? — поддержал Густава конопатый Витас.
— Я напоминаю ему кого-то из родственников, — стал сочинять на ходу Питер, одновременно приканчивая свою порцию баланды. — Но расспрашивал он о вас.
— О нас? — немного испугался Густав.
— Не о тебе, конечно, а о всей роте, дескать, как боевой дух и не кажется ли мне, что кое-кого следует оставить в лагере.
— А ты чего?
— Я сказал, что наши — молодцы и все, кто вырвался из рук Гудьира, крепкие ребята.
— Так ты и про порядки в Датцуне рассказал? — спросили из дальнего угла.
— Капитан спросил — я рассказал, такому не соврешь.
— Это точно, такому бы я поостерегся врать, — согласился Витас.

66

Отвоевав очередной день в учебном лагере, уставший фон Крисп ехал домой. От лейтенанта Горна он благополучно сбежал, сегодня не было сил выслушивать его глупые вопросы, хотя вчера — да, приходилось поддерживать беседу в уплату за трехдневное прикрытие. При этом лейтенанту хватало деликатности не расспрашивать, куда и зачем ездил капитан.
Подъезжая к Хаски, фон Крисп потянул носом, вдыхая ароматы очагов и запах свежего молока: неподалеку жил молочник, а при нем, как рассказывал слуга, имелось восемь коров.
Капитан отбросил все невеселые мысли, решив сегодня отдохнуть — попить травяного отвару, который так хорошо удавался Корнелию, почитать книгу — пара штук каких-то валялась на дне вещевого сундука.
Заехав во двор, он не увидел обычно встречавшего его Корнелия и начал сердиться. Должно быть, после участия в деле совместно с хозяином слуга разленился.
«Пора напомнить мерзавцу, кто он таков», — решил капитан и толкнул дверь.
То, что в доме неладно, он понял не сразу — сначала поразился странному виду Корнелия: тот стоял у дальней стены с широко раскрытыми глазами, потом в нос ударил резкий запах — смеси лошадиного и человеческого пота.
«Карсаматы!» — успел подумать фон Крисп, прежде чем они посыпались на него, словно горох, — с мебели, из-за печи, выскакивая из-под столов и лавок.
Капитан схватился за рукоять меча, но на руке повисли пятеро, другой рукой выхватил кинжал, но и тут перехватили. Бросившегося спереди карсамата фон Крисп встретил головой в лицо, второго — сапогом в пах, однако получил по голове плетью со свинчаткой, и перед глазами все поплыло.
Его ударили еще несколько раз, и он повалился без чувств.
Когда очнулся, обнаружил, что сидит на коленях, руки схвачены за спиной кожаным ремешком, а перед ним обутые в мягкие сапоги ноги карсаматов.
— Что, не ожидал, шакал-сабака, нас встретить? — спросил тот, сапоги которого были с серебряной вышивкой — знак сабдая, что-то вроде сержанта в карсаматском войске. Капитана схватили за волосы и резко рванули вверх, жилы на шее натянулись, в руках сабдая блеснул нож.
«Ну вот и все», — подумал фон Крисп и затаил дыхание, однако разговор продолжился.
— Удивлен, шакал-сабака, что быстра нашли?
— Это вас Теллир послал? Посчитал, что много мне заплатил? — Фон Крисп усмехнулся и тут же получил кулаком в лицо, потом ногой в солнечное сплетение. Дыхание перехватило, перед глазами поплыли красные круги.
— Ты ведь знаешь, шакал-сабака, что эрмай убит!
— Чего ты мелешь, я его два дня как видел! — плюясь кровью, закричал капитан.
— Его убили гуиры!
— Убили? — переспросил фон Крисп, всматриваясь в лицо говорящего, как будто пытаясь удостовериться, не врет ли он. — На пост, что ли, нарвались?
Возникла пауза, сабдай был несколько смущен, он ожидал, что подлый гуир сразу признается в содеянном, а тот вел себя так, будто ничего не знал. Кто их разберет, этих гуиров, правду говорят или нет?
— Сам подумай, сабдай, зачем мне его убивать, если он мне золотом платил, последний раз отдал тридцать восемь золотых. Разве за это убивают?
Капитан следил за реакцией кочевника и понял, что собственный кошель Теллира был найден при нем, значит, убийство с целью ограбления исключалось. Останки его коня тоже нашлись, это окончательно сбивало с толку, никаких понятных им мотивов к убийству карсаматы не находили. Возьмись они всерьез за Корнелия да порежь на куски, медленно, как умеют это делать, он бы, конечно, все выложил, но слуга был цел, значит, допросить его не успели.
Сабдай дал знак, и тугой ремень ослаб, руки капитана освободились.
Фон Крисп тяжело поднялся и стал разминать затекшие ладони.
— Что можешь сказать, гуир? — Кочевник старался казаться все таким же непримиримым, однако фон Крисп видел, что тот сдался.
— Есть у меня одно соображение, сабдай, правда, оно притянуто за уши...
— За кого притянуто? — Кочевник насторожился, он плохо говорил на яни.
— Я хочу сказать, что, возможно, ошибаюсь, но у нас в учебном лагере, это там, на горе... — указал рукой капитан.
— Я знаю, где это, гуир, говори дальше.
— Там есть один казенный человек...
— Козлиный человек?
— Нет, ка-зен-ный, — по слогам произнес фон Крисп. — Это означает, что его жизнь принадлежит императору.
Кочевник кивнул в знак понимания.
— Так вот, этот парень, зовут его Питер Фонтен, был захвачен покойным эрмаем некоторое время назад. Его дядю зарубили карсаматы из отряда эрмая Теллира, вот я и подумал, что этот человек мог захотеть отомстить. Это, конечно, глупость, ведь он находится под охраной и не может никуда выходить, однако Питер из богатой семьи, и, кто знает, как все могло случиться.
— Ты говоришь глупость, гуир, если семья богата — его бы выкупили.
— Да, но семья об этом может и не знать, а Питер мог припрятать на себе несколько золотых. Этого достаточно, чтобы нанять убийцу.
— Из лагеря можно убежать ночью?
— Казенных людей охраняют, но ты же знаешь, сабдай. если человек искусен...
— Мы нападем на лагерь сегодня, гуир!
— Постой, я же сказал, что он охраняется. Там полторы сотни пеших и около сотни конных. Карсаматы смелые воины, но даже двумя сотнями вам их не одолеть.
Сабдай тяжело вздохнул, пытаясь найти выход.
— Тогда ты поможешь нам, гуир.
— Но как?
— Ты приведешь нам этого человека.
— Я не самый главный в лагере, надо мной есть более высокие люди.
Сабдай снова замолчал и после минутной паузы сказал:
— Мы уедем, гуир, и я буду думать. Если ты нам понадобишься, мы вернемся.
И не говоря больше ни слова, карсаматы покинули дом. Хлопнула дверь, и стало тихо.
— Я думал, они вас зарежут, ваше благородие, — хрипло произнес Корнелий, отходя от стены.
— Я тоже. — Капитан подошел к окну и выглянул наружу. — Интересно, где они коней оставили?
— В низинке, до нее шагов сто.
— Мелковата низинка, я бы их заметил.
— Степные лошадки послушны, ваше благородие, их могли положить на землю.
— Да, могли и положить, — согласился капитан. — Ты бы подал умыться, что ли?
— Сей момент, ваше благородие! — засуетился Корнелий. К нему только сейчас пришло осознание, что они с хозяином остались живы.
— И вот еще что! — крикнул вдогонку фон Крисп. — Завари своей травы душистой!
— Сделаю, ваше благородие!
— Хотя нет, — капитан опустился на стул, — давай лучше херес.

67

Еще три дня после разговора с капитаном фон Криспом Питер наслаждался относительной свободой — он больше не чувствовал той тяжести, что висела над ним каменной глыбой, угрожая в любой момент обрушиться и раздавить. Война с Рафтером тоже затухла — тюкнув интенданта мешком на глазах у всех, капитан оказал целому лагерю хорошую услугу.
Больше других веселился Спирос, ведь теперь у них с грозным Рафтером были одинаковые синяки под глазами. К тому же у предводителя бандитов оказался сломан нос: лекарь вправил его как мог, однако заметная кривизна осталась.
— Мне начинает здесь нравиться, — признался Крафт, поедая дополнительную порцию каши, которую получил у повара за заточку ножей. Добавка досталась каждому из четверки, и Густав был этому особенно рад: он твердил, что для побега ему нужны силы.
— Раньше ты рвался на войну, — заметил Спирос.
— Я и теперь рвусь, просто здесь стало не так тошно. Мы теперь и Рафтеру ничего не должны, правда ведь?
— Да, пока он притих.
— Эй, смотрите! Новый офицер в лагере! — указал Питер на господина в черном с серебром камзоле и в черной же шляпе с красным пером.
— Что за форма такая? — удивился Спирос.
— Это не офицер, это военный дознаватель из департамента надзора, — сообщил разбиравшийся в военных чинах Крафт.
— А чего здесь делать дознавателю? — удивился Питер, следя за тем, как сержант Уэйт подводит к прибывшему чиновнику лейтенанта Горна. Обменявшись приветствиями, они двинулись вместе в сторону шатра для офицеров.
— Никак за нашим командиром прибыл, — сказал Крафт.
— Может, вечером в Лонгрене подрался? — предположил Спирос.
— Неужто господа офицеры дерутся? — усомнился Питер.
Крафт, Спирос и даже Густав засмеялись.
— Дерутся, но не на кулаках, а на мечах — до смерти.
— Тоже скажешь, — не поверил Питер.
— Эх, дружище, молод ты еще, многого не знаешь. Да для господ военных зарубить обидчика — великая честь, хотя бывает, что за убийство высокопоставленного дворянина можно угодить в тюрьму.

Капитан сидел положив ногу на ногу и смежив веки, дремал с непокрытой головой. Он использовал обеденный перерыв для того, чтобы вздремнуть минутку-другую: после вчерашнего визита карсаматов то ли со страху, то ли от удивления он крепко набрался хереса и с утра был едва живой. Даже мардиганец и тот с презрением косился на него, а от волны перегара возмущенно тряс головой, норовя пойти боком и сбросить наездника в пыль.
— Полно, полно, братец, — уговаривал его капитан, пока они поднимались в гору. — Я, конечно, подлец, тут и говорить не о чем, но ты подумай своей лошадиной головой: если бы я не выпил, мне бы захотелось играть, а в кости в последнее время совсем не везет. Я б спустил все золото, а потом бы и тебя проиграл... Ну разве так было бы лучше? Стой! Тпру, каналья!
После разминки с учебными ротами в голове немного прояснилось, но не так, чтобы стало совсем хорошо.
Услышав голоса, фон Крисп решил, что ему мерещится — чего не покажется с похмелья, но полог откинули, и в шатер вошел лейтенант Горн — капитан узнал его по шагам, — а с ним еще кто-то.
«Не буду открывать глаза, пусть проваливают», — равнодушно подумал фон Крисп, его веки были словно свинцом налиты.
— Капитан, разрешите вам представить следователя дознавательного департамента...
— Не трудитесь, Горн, мы знакомы, — проскрипел фон Крисп, узнав графа Авентира: с ним полгода назад он крепко повздорил и подрался на дуэли. Авентир был с двумя дружками, земельскими баронами, и поскольку других свидетелей из дворян не было, на него бросилась вся троица. Пришлось нелегко, он получил в бок кинжалом, зато отправил на тот свет одного из мерзавцев-баронов, другой сбежал и вызвал стражу.
Если бы не наряд алебардистов, фон Крисп с удовольствием присовокупил бы к своим трофеям и голову Авентира.
Позже фон Криспу не раз приходилось жалеть, что он не убил графа. Опираясь на одну из своих любовниц, жену влиятельного вельможи, тот вскарабкался по прокураторской карьерной лестнице и избежал необходимости участвовать в военных кампаниях.
— Ну и как вас теперь величать, ваше сиятельство? Второй помощник палача? — с усмешкой поинтересовался фон Крисп.
— Нет, я дознаватель имперского департамента надзора за армией. Мой чин соответствует званию полковника, поэтому соизвольте надеть шляпу, чтобы быть при полной форме, капитан, и встаньте, когда разговариваете со старшим.
— Вот как! Целый полковник! Вы слышали, Горн? Такому пройдохе нет нужды воевать, ему не нужно даже протирать штаны при штабе, рискуя заработать чахотку от бумажной пыли. Его сиятельство сделал карьеру, не вылезая из спальни герцогини Савойской, где отстаивал интересы нашего императора!
— Я бы попросил вас, сэр рыцарь, вести себя в соответствии с правилами, в противном случае...
— Полноте, граф, не сегодня-завтра нас отправят в пекло, под копыта туранской конницы, чем вы собираетесь меня напугать?
— Господа, господа! — пришел в себя лейтенант. — В чем повод для спора? Присядьте, господин граф, и изложите причину визита, уверен, что капитан фон Крисп...
— Вот именно, ваше сиятельство, начните с причины визита, а я, так уж и быть, надену шляпу, а то в обществе господина в черном наш разговор будет напоминать панихиду.
— Хорошо, — согласился дознаватель, опускаясь на стул. — В конце концов, я здесь не с частным визитом, а во исполнение служебных обязанностей. Итак, господа, я должен снять с вас допрос о том, не отлучались ли вы из Хаски, где, насколько я осведомлен, находятся ваши квартиры. Начнем с вас, лейтенант Горн.
— Нет, сижу в этой дыре безвылазно.
— Что, и по вечерам?
— Конечно, пока доедешь до Лонгрена, уже ночь будет, а наутро в лагерь, обучать роты.
— М-да, — покачал головой граф, сцепляя на коленях руки в серых лайковых перчатках. — Нелегко вам здесь приходится. Ну а вы, капитан, не случалось ли вам отъезжать на несколько дней из лагеря?
Фон Крисп почувствовал на себе напряженный взгляд Горна.
«Молокосос, он думает, что боевые капитаны не лгут, — пронеслось в его голове. — Лгут, еще как лгут и дошли в этом ремесле до самых высот!»
— Нет, граф, я тоже никуда не отлучался: денег, чтобы играть, все равно нет, а кроме игры, меня в последнее время ничего не интересует.
— Может быть, женщины?
— Нет уж, увольте, с ними мороки больше, чем с лошадьми.
— Ну, это смотря какие лошади, сэр рыцарь.
— Охотно верю, граф. А что за нужда снимать с нас допрос? Уж не случилось ли чего в нашем государстве, не нашлось ли какой измены?
— Да, сэр рыцарь, в самую точку. На Крейской дороге ограбили обоз, а четыре десятка людей, что были при нем, зарезали и побросали на дороге.
— Что, прямо на дороге? Не удосужились даже спрятать? — уточнил капитан.
— Представьте себе, — развел руками граф.
— Но это не в обычаях местных грабителей.
— Не знаю я их обычаев, но заодно со злодеями был один из офицеров.
— Не может быть! — поразился лейтенант.
— Именно так. У нас есть показания пяти сержантов, которых вместе с гарнизонами самоуправно снял и перевел на другую дорогу некий гвардейский капитан.
Граф пристально посмотрел на фон Криспа. Он заметил, как во время ответа капитана на вопрос о возможной отлучке по лицу лейтенанта Горна пробежала тень.
— Я всегда знал, что гвардейские офицеры способны на такие поступки, — с сожалением в голосе произнес капитан. — Их высокомерие ничем не подкреплено.
— Оно подкреплено их высокими титулами, сэр рыцарь.
Стараясь уколоть капитана, граф намеренно называл его титул — самый скромный среди остальных.
— Простите мне мое любопытство, ваше сиятельство, что же вы намерены делать дальше?
— Извольте, расскажу, сэр рыцарь. Мы намерены показать сержантам всех офицеров нашего гарнизона, с тем чтобы они указали нам преступника.
— Неужели они узнают?
— Уверен, ведь их пятеро, а преступника они видели близко, вот как я вас сейчас. Доведись мне потом свидетельствовать, я смело укажу на вас... — Граф сделал паузу. — Дескать, сидели, разговаривали.
— Ну-ну, интересно будет посмотреть, как вы станете сзывать всех офицеров, ваше сиятельство.
— А мы и не собираемся сзывать всех. К тем, кто связан по службе, привезем сержантов прямо на место.
Капитан вздохнул, всем видом показывая, что этот разговор ему наскучил.
Граф Авентир поднялся, лейтенант тотчас вскочил, капитан остался сидеть.
— Не нужно меня провожать, господа, дорогу найду сам. Благодарю за радушный прием.
Едва за графом опустился полог, лейтенант повернулся к фон Криспу.
— Но почему... — начал было он, однако фон Крисп закрыл ему ладонью рот. Затем поднялся, тихо подошел к пологу и, откинув его, увидел дознавателя, который озабоченно ощупывал голенища ботфорт.
— Все-таки заблудились, граф? Может, вас проводить?
— Нет-нет, все уже в порядке, показалось, будто камешек попал. — Граф распрямился и улыбнулся своему врагу: ему казалось, что фон Крисп уже в его руках. — Берегите себя, сэр рыцарь.
— А мне что-то угрожает, ваше сиятельство?
— Недалеко отсюда я видел отряд карсаматов. При мне хорошая охрана, и я не боялся, однако вы-то ездите в Хаски поодиночке.
Граф Авентир коротко кивнул и пошел прочь. Капитан вернулся в шатер.
— Он что же, пытался нас подслушать?
— Да, лейтенант Горн, такова его служба, хотя он был мерзавцем, даже когда носил офицерский мундир. Вот теперь задавайте свои вопросы, уже можно.
— Вы знаете, о чем я хотел спросить.
— Почему я умолчал о своей отлучке?
— Вот именно. Я полагал, что честь офицера и вранье...
— Не спешите с выводами, друг мой. — Фон Крисп взял со стола бокал с теплым вином и сделал глоток. — Граф Авентир — мой личный враг, как-то у нас с ним возникла ссора, и он, пользуясь тем, что вокруг не было дворян, набросился на меня с двумя своими дружками, тем самым нарушив дуэльный кодекс.
— А что же вы?
— К сожалению, я успел убить только одного из них. Когда эти мерзавцы увидели, что их дела плохи, они позвали на подмогу городскую стражу, а позже нажаловались старшине городской стражи, будто это я напал на них спьяну. У меня были мелкие неприятности, но это пустяки. И вот теперь, когда этот человек явился сюда в поисках возможности отомстить мне, я должен сам подставлять голову под топор? Ну нет, не на того напали! И не бойтесь подмочить репутацию, обманывая негодяя, против графа Авентира все средства хороши.
Выговорившись, капитан сел. Горн опустился на соседний стул.
— Ну, может, вы и правы, капитан.
— Надеюсь, что так.
— А что он говорил о каких-то карсаматах? Где он их видел?
— Забудьте, — отмахнулся фон Крисп. — Просто пытался нас напугать.
До окончания тренировок фон Крисп только и думал, что о визите графа Авентира. Как могло оказаться, что трупы бросили посреди дороги? Может, это были не люди Теллира? Однако другие тут не засиживались, уничтожить сорок человек охраны мог только большой отряд — о появлении такого Теллир наверняка бы узнал.
Если бы на обочине остался один неубранный труп, это еще можно было бы понять, но все сорок! О чем это говорило? Только о том, что Теллир сделал это намеренно, он знал, чем это грозит фон Криспу, и хотел его смерти.
«А я его опередил», — подумал капитан, испытывая некоторое торжество: он покарал вероломного подельника, еще не зная о его предательстве.
Домой поехал с лейтенантом, поглядывая с горы на горизонт, не появится ли где летучая группа степных всадников. Однако было чисто.
— Никаких карсаматов я не вижу, — сказал лейтенант, которому тоже не хотелось встретиться с самыми непредсказуемыми подданными императора.
— Я же сказал, граф пытался нас напугать.
На развилке они расстались, и капитан поехал к себе. На душе было тяжко, еще никогда он не стремился на войну с такой охотой, хотя и понимал, что кампания против крепкого войска туранского хана не сулит никакой славы. Однако здесь под ногами горела земля, и если не карсаматы, то граф Авентир лично приведет его на плаху.
Во двор капитан въезжал осторожно, опасаясь нового горячего приема. Слуга проворно выскочил на крыльцо и подхватил удила.
— Что, Корнелий, сегодня без гостей?
— Без гостей, ваше благородие, не к ночи будут помянуты.
— Ты вот что: прибери коня и все же завари этой травы, а то во мне херес еще бродит, выгнать его нужно.
— Сейчас сделаем, ваше благородие, обязательно выгоним.

68

Ночью прошел короткий дождик, он прибил на дороге пыль, но к рассвету вся влага уже испарилась, и капитан фон Крисп с удивлением взирал на следы от дождевых капель: давненько он такого не видел. Мардиганец раздувал ноздри и втягивал незнакомый запах, этот жеребец от рождения не знал о дождях, в этих краях они проходили раз в несколько лет, и все сельское хозяйство было поливное — из колодцев с солоноватой, но вполне пригодной для питья водой.
Поднимаясь в гору, фон Крисп увидел следы от двух повозок, доставивших с утра в лагерь дрова, воду и что-то из провизии.
«Чего кормить такую ораву? Пора бы уже двинуться на юг», — подумал капитан и вздохнул, понимая, что торопит события.
Сзади послышался топот.
«Ну вот, Горн меня увидел, на радостях лошадь погнал», — подумал фон Крисп и нехотя оглянулся. Но это оказался незнакомый всадник на сером мардиганце, а у Горна был вороной.
На синем гвардейском мундире сверкали серебряные лейтенантские орлы; этот офицер знал себе цену.
«Курьер, это как пить дать», — догадался капитан и почувствовал, как внутри его что-то оборвалось. Он был уверен, что курьер доставил ему приказ явиться в департамент надзора.
«Быстро же обернулся этот каналья граф Авентир».
Увидев впереди офицера, курьер придержал лошадь и поехал рысью, а разобравшись, что перед ним капитан, отсалютовал ему.
— Лейтенант Леман, сэр, из гвардейского Лонгренского кавалерийского полка, послан в лагерь с приказом.
— А кому велено вручить приказ?
— Приказа два — для капитан Ингольского пехотного полка Иогана фон Криспа и коменданта Хаски, отставного капитана Кугеля.
— Ну, давайте один свиток мне, других капитанов в лагере нет, — произнес фон Крисп деревянным голосом.
— Я так и понял, сэр.
«Вот и все, а второй приказ — коменданту, чтобы подверг меня аресту, если попытаюсь бежать».
Лейтенант подал один из свитков, и фон Крисп кинжалом торопливо срезал печать. Развернул свиток и впился глазами в казенные буквы. По мере того как до него доходил смысл написанного, на лицо возвращались краски, спина выпрямлялась, а прочитав все, капитан даже заулыбался.
— Ну наконец-то небеса услышали меня!
Лейтенант с интересом смотрел на фон Криспа, видимо, ему было любопытно узнать, чему же так обрадовался капитан.
Капитан сам ему сказал:
— Нет, лейтенант Леман, это не повышение по службе, а приказ выступать на юг.
— Чему же вы радуетесь, сэр? Основные силы еще не подошли, всех, кто отправится навстречу туранам до подхода императорских легионов, ждет нелегкая судьба.
— Эх, лейтенант Леман. — Улыбаясь, капитан огляделся и вдохнул полной грудью. Потревоженная ночным дождиком степь казалась ему преобразившейся, а извилистая пыльная дорога, заваленная высохшим навозом, — чистой и ухоженной. — Радуюсь я тому, что наконец закончится эта скука, изредка чередуемая пьянством и игрой, и начнется настоящее дело, в котором я кое-что понимаю. Снова буду махать мечом и орать «сомкнись!», когда мои солдаты станут падать под ударами кавалерии.
— Вы смелый человек, сэр.
— Не нужно комплиментов, я не дама. Едемте лучше в лагерь, я угощу вас по такому поводу хересом, а комендант подъедет чуть позже.
— Я на службе, сэр.
— Да ладно вам, не хотите же вы, чтобы я подумал, будто гвардейский кавалерист пренебрегает компанией простого пехотного?
Они тронулись в гору. Фон Крисп обратил внимание на висевший поверх чехла короткий двулучный арбалет, какие обычно полагались кавалеристам. Один лук был натянут и заряжен болтом, во втором болт отсутствовал.
— Где потеряли один заряд, лейтенант?
— Вы не поверите, сэр, в роще, в двух сотнях ярдов от Лонгрена, пришлось ссадить какого-то карсамата.
— Он напал на вас?
— Не успел. Только он появился из-за куста, я сразу выстрелил — на такой случай всегда вожу арбалет заряженным.
— Возможно, он не замышлял ничего плохого.
— Мне недосуг было выяснять, сэр, при мне важные документы, я обязан доставить их по адресу и ни в коем случае не допустить, чтобы они попали в руки врага.
— Да разве ж карсаматы нам враги, лейтенант? — усмехнулся капитан.
— Но и не друзья, сэр, заметьте. Уверен, что они забудут о верности императору, едва поблизости замаячат тураны.
Когда они въехали на территорию лагеря, лейтенант Горн оказался уже на месте.
— Вы сегодня рано, лейтенант, — заметил ему фон Крисп.
— Проснулся раньше, пришлось ехать на службу.
— А это, познакомьтесь...
— Лейтенант гвардейского Лонгренского кавалерийского полка Леман! — представился курьер.
— Лейтенант Леман доставил нам долгожданный приказ генерал-графа Штейнбера. В ближайшие два дня мы должны выступить.
— Ура! Наконец-то война!
Гвардейский офицер удивленно посмотрел на Горна, в его глазах читался вопрос: у них здесь все такие сумасшедшие?
— Отдайте лошадей сержанту Гудьиру и отправляйтесь в офицерский шатер, лейтенант Горн, нацедите гвардейцу мерку хереса, разумеется, из моей бутылки, а я пока обойду лагерь.

69

О том, что произошло что-то особенное, Питер и остальные солдаты Первой роты стали догадываться по необычному поведению капитана. Построив все три роты, он несколько минут ходил вдоль строя, сохраняя на лице улыбку, и когда смотрел на кого-то из сержантов, те в страхе застывали, не понимая, чего ждать от такого странного сегодня капитана.
— Итак, солдаты, получен приказ от генерал-графа Штейнбера, в котором он повелевает нам в течение двух дней выступить к морю до Гринвальда, далее на Цирнак и Гойю. Вы пробыли здесь недолго и, возможно, не в полной мере овладели всеми премудростями воинского ремесла, однако я уверен, что это не помешает вам честно выполнить свой долг и не допустить разрастания мятежа на север империи.
Сделав паузу, чтобы до всех дошло сказанное, капитан продолжил:
— В Гринвальде вас переоденут в настоящие мундиры, выдадут боевое оружие, и вы станете полноценными солдатами. Особо хочу отметить, что в поход отправятся не только три учебные роты, но и все интендантское отделение, тем более что недавно они получили урок воинского мастерства.
В строю Первой роты раздались приглушенные смешки.
— Для тех, кто думает, что во время марша можно будет затеряться и избежать выполнения своего долга перед родиной и императором, замечу, что с нами пойдут сотня пехотинцев и дюжина рейтар на быстрых бахолтинцах, и при них будет пара охотничьих псов для розыска дезертиров. Так что никому не советую пробовать увильнуть. За грабеж населения и насилие в городах и деревнях, через которые мы будем проходить, — смертная казнь. За пьянство и воровство — смертная казнь. С наказаниями — все, теперь о выступлении. Думаю, за сегодня мы сможем произвести необходимые приготовления и завтра уйти из лагеря. Сейчас проведем последнюю тренировку, закрепим основные упражнения, а после обеда вы станете штопать одежду и чинить башмаки.

Известие о том, что первые три роты уйдут маршем на юг, мигом облетело весь лагерь во время обеда. Вокруг шатров Первой роты собирались зеваки из числа тех, кто прибыл сюда позже. Они с нескрываемым восхищением смотрели на тех, кто уже прошел курс обучения военным наукам и теперь отправляется на самую настоящую войну.
Никто из числа «счастливчиков» пока не думал о том, вернется ли кто-нибудь: поход на юг казался им первым шагом на пути к вольной жизни.
— Я видел Рафтера, — сообщил Густав, садясь с чашкой рядом с Питером, Крафтом и Спирсом.
— И чего — он помахал тебе ручкой?
— Нет, Крафт, кроме шуток, он чего-то хочет от нашего лекаря, ходит за ним по пятам и на ухо нашептывает.
— Дык понятно, чего шепчет, — усмехнулся Крафт, — хочет сказаться больным, вот и старается подкупить. Не желает, сволочь, за императора воевать, тем более под командованием нашего капитана.
— Да, не об этом он мечтал, бандитская морда, здесь думал остаться, при харчах и башмаках, а оно вон как сложилось.
Суета внутри лагеря возрастала, между шатрами проносились озабоченные приказами сержанты, волоча за собой рабочие команды для разгрузки или погрузки чего-либо. Несколько раз видели спешащего капитана, а за ним едва поспевал лейтенант Горн.
Довольный, с улыбкой до ушей пришел конопатый Витас и еще около дюжины человек из Первой роты, они красовались в новых башмаках, прежние расползлись, поскольку Рафтер выдавал отсыревшие и гнилые, а хорошие припрятывал.
— Эй, как же вам удалось отвоевать такой товар? — удивился Густав, с завистью поглядывая на обновки. — Неужто старый грабитель расщедрился?
— Как же, расщедрится он, держи карман шире. Это капитан сказал, что, если хоть один солдат окажется в гнилых башмаках, он прикажет повесить Рафтера как пособника туранских мятежников.
— Экие хитрецы, а? — Густав посмотрел на синее лицо Спироса. — Смотри, они не воевали с Рафтером, а башмаки все же получили.
— Дурак ты, — лениво обронил Крафт. — Эти бедолаги ноги на обучениях в кровь избили, а у тебя ни одной натертости. Сейчас на дороге кому легче будет — им в новых башмаках с натертыми ногами или нам в уже разношенных и удобных?
— А я чего? Я просто сказал, и все, никого не ругал. — Густав поспешно поднялся и пошел относить посуду.
Мимо прошел сержант рейтар, в красном с синим мундире, штанах, подбитых кожей, и блестящих сапогах с серебряными шпорами. Он придерживал длинные ножны узкого кавалерийского меча и одновременно подкручивал ус.
— И откуда они здесь взялись? — спросил Питер.
— Из Кейстауна, там у них полк стоит, — сообщил всезнающий Крафт.

70

До вечера роту строили еще дважды: то обещали выдать новые рубахи, то штаны, то иголки с суровой ниткой, но потом все отменялось, и в конце концов сержант Уэйт наорал на солдат и сказал, чтобы «сидели на задницах и никуда не рыпались».
— А что нам остается? — удивился Питер. — Можно подумать, здесь нет ни охранников на валу, ни кавалерии под горой.
— Это он боится, что мы к девкам в Хаски рванем. — со вздохом произнес Крафт и добавил непонятно о ком: — Бедолага.
Лагерь благополучно отужинал, и все улеглись спать, а утром капитан прибыл на гору еще до рассвета и проследил за готовкой завтрака. Поскольку трем ротам предстояла дальняя дорога, к обычной пайке каши выдали по большому куску баранины. Настроение бойцов поднималось на глазах, сытыми они ничего не боялись.
Едва капитан отошел от котла, к нему робко приблизился лекарь и, пряча глаза, сообщил, что все десять солдат интендантского отделения маются кровавым поносом и брать их в дорогу никак нельзя.
— Помрут, господин капитан, сэр.
— Что же за болезнь у них? — усмехнулся фон Крисп. Он шел через лагерь широкими шагами, и тщедушный лекарь едва за ним поспевал.
— Неизвестная болезнь, и неизвестно, как ее лечить.
— Ну, тебе неизвестная, а мне — очень хорошо известная, и я знаю, как ее лечить. У нас на марше будет одна пустая телега — для увечных и больных, вот на нее этих интендантов и положим.
— Так они вам все перепачкают, господин капитан, сэр! — хватался запуганный лекарь за последнюю соломинку.
— Ничего, если сильно пачкать будут, мы им задницы пенькой законопатим. У меня не побалуешь. — Капитан остановился. — Сам-то готов к походу?
— Так точно, господин капитан, сэр!
— Все порошки взял? Нож, пилку?
— Так точно!
— Руки-ноги отрезать приходилось?
— Случалось, — вздохнул лекарь.
Вскоре после завтрака объявили построение, потом повели колонны вниз. С вершины горы открывалась живописная картина, вдалеке в туманной дымке угадывались домики городка Хаски, у основания горы стояли три лагеря — два были прежде, а третий возник только вчера. Дорогу у подножия охраняла сотня пехотинцев, их построили в две шеренги — по обе стороны, чтобы охватить колонну невольников и сразу дать почувствовать строгость. Чуть подальше редкой цепью стояли разукрашенные рейтары на высоких тонконогих бахолтинцах, к седлам двоих рейтар блестящими цепочками были пристегнуты два огромных, черных как смоль пса.
— Это не охотничьи, — заметил конопатый Витас, когда колонна спустилась ниже. — Охотничьи породы я знаю.
— Очень даже охотничьи, — возразил Спирос. — Только охотятся они на людей.
Когда колонна шла меж шеренг пехотинцев и рейтар, все с интересом рассматривали невиданных прежде лошадей. Помимо непривычной стати привлекали внимание шрамы, покрывавшие морды животных. Их наездники выглядели столь же убедительно — все с пышными усами, загорелые и обветренные.
Не останавливая, колонну развернули вокруг горы и повели прямиком на юг, за ней стали пристраиваться телеги. На трех были провиант, вода и фураж для лошадей, на четвертую погрузили самопотравившихся интендантов, а на пятой ехали слуги фон Криспа и Горна, везшие сундуки своих хозяев. У капитана набрались небольшой сундук и дорожная корзина, в то время как лейтенант вез два больших сундука и три корзины.

71

Три дня колонна тянулась под палящим солнцем, и лишь ночь приносила хоть какую-то прохладу.
От жары невольники спасались неким подобием шляп, плетя их из попадавшейся на обочинах высохшей травы. Степной горизонт растекался бурой линией, подрагивая, поднимались миражи — кипарисы, белые башни появлялись на миг, поражая своей четкостью и кажущейся реальностью, а затем исчезали. Голубые озера выглядели вполне достижимыми, иногда над гладью воды появлялись паруса, но стоило подуть с востока горячему ветру — и дивной красоты картины, дрогнув, распадались, оставляя лишь безжизненную степь и пыльную дорогу.
— Стой! Привал! Выдача воды!
Этой команды ждали все: и невольники, и пехотинцы, и бывалые рейтары. Их псы, вывалив длинные красные языки, едва не мели ими дорогу, часто поводя боками. Только запряженным в телеги степным лошадкам всё было нипочем, они не нуждались в воде до самого вечера и были рады, если им просто поднесут пучок горькой жесткой полыни.
— Не толкаться! Не то меркой по голове! — ругался сержант Уэйт, замахиваясь на самых непоседливых. Вода в дороге была дорога, потому выдавать ее поручалось не просто вольному, а сержанту.
— Ох и пекло, так мы и до войны не доберемся — в дороге поляжем, — пожаловался Густав. Его лицо покраснело на солнце и никак не хотело принимать загар.
— Следующий!
Питер шагнул с глиняным стаканчиком к сержанту, тот отмерил порцию воды, и Питер опрокинул ее в рот один махом — стаканчик требовалось возвратить быстро, в спешке их взяли всего дюжину на все триста человек. Однако глотать все разом Питер не спешил, Крафт научил его, как растягивать удовольствие, — сначала выпивалась только половина мерки, а вторую половину держали во рту, чтобы пропускать в себя небольшими глотками.
— А скажи, Крафт, вот эти города, что мы видим, — они откуда? Они вообще есть? — спросил Питер, когда вола была выпита.
— Говорят, что есть, только далеко.
— Ну как далеко — за морем?
— Может, и за морем.
— Ну и рожа у тебя, Спирос, как у мертвеца! — воскликнул вдруг Густав. Все повернулись на его голос, и Действительно, от солнца синяки на лице Спироса приобрели жуткие цветосочетания.
— Не каркай, урод, мы ведь на войну идем! — вступился за Спироса конопатый Витас.
— Закройся, ляпа!
— Кто?! — Лицо Витаса стало краснее обычного. Оба были литовцы, и только они знали, что это за оскорбление. — Да я тебя сейчас...
Поймав на себе строгий взгляд сержанта, Витас отступил.
Возле бочки с водой, словно призраки, появились с запавшими глазами бывшие интенданты во главе со своим предводителем. Сегодня первый день, как они шли на своих ногах, а два дня до этого лежали на телеге пластом. Стараясь, чтобы болезнь выглядела правдоподобнее, они съели яда больше, чем следовало, и едва не погибли.
Капитан сжалился над ними и распорядился выдавать больше воды, чтобы выводить отраву. Он единственный из всех казался бодрым и довольным всем, что происходило.
Едва колонна останавливалась неподалеку от какого-нибудь населенного пункта, он оставлял за себя лейтенанта Горна и устремлялся в город, чтобы получить положенную воду и питание. Несмотря на то что своих припасов, состоявших из вяленой конины и сухарей, невольникам хватало, фон Крисп старался всячески разнообразить их стол. Так в обозе появилась телега с сушеным инжиром и курагой — их раздавали всем желающим по горсточке при каждой остановке, и невольники с удовольствием посасывали сухофрукты в дороге.
На четвертый день к вечеру вышли к городку Кинос, от которого до Гринвальда оставалось два дневных перехода — разойдясь, роты делали по восемнадцать миль в день. Капитан ускакал в город и вскоре вернулся в сопровождении бургомистра и нескольких стражников, привезших две сотни черствых хлебов. Видно, бургомистр хотел произнести перед идущими на войну солдатами патриотическую зажигательную речь, но, увидев грязных измученных невольников, смутился. Он о чем-то спросил капитана, тот ответил, и бургомистр все же выступил, сказав, что население поддерживает солдат императора и надеется, что они поставят мятежников на место.
Для ночлега был выбран небольшой холм, на нем проще было охранять невольников от побега.
Солнце село необычно быстро, но западный край неба еще долго полыхал алым, подкрашивая его, пока совсем не стемнело.
Питер стоял над Киносом и наблюдал за тем, как один за другим гаснут в домах огни, погружая город в сон. Что-то тревожное было в этой мирной с виду картине, как будто вместе с огоньками из города навсегда уходила сама жизнь.

72

Утром, еще до рассвета, невольников подняли, раздали сухари и конину, потом — воду и инжир. Все жевали не спеша: какой смысл ломать зубы, если в дороге нечем заняться?
Заложив за щеку половинку сухаря, Питер сходил на то место, откуда вчера наблюдал за городом. Сейчас с этой точки было видно значительно лучше, белые дома плавали в предрассветном голубом тумане, к бледному небу вздымались синие кипарисы, и ничто не нарушало холодной тишины.
Подошел Крафт и встал рядом.
— Крафт.
— Ну?
— А этот город — он есть?
— Чего?
— Я смотрю на эти дома, безлюдные улицы, и мне кажется, что этот город такой же, как и те, что были в степи.
Крафт удивленно посмотрел на Питера.
— Да ты свихнулся.
— Стройся, дармоеды!
Это был сержант Уэйт.
— Да, стройся!
А это уже Гудьир. Несмотря на строгий наказ капитана насчет пьянства на марше, он пованивал сивухой, как видно протащив на одну из телег бочонок хереса.
Когда солнце взошло, колонна уж маршировала на юг по однообразной и бесконечной степи. Дорога здесь оказалась шире и оживленнее, иногда попадались возы, но богатых экипажей не было.
Вскоре началась обычная изнуряющая жара, солнце заняло едва ли не половину небосвода, и горизонт потек, один за другим стали громоздиться миражи.
За час до полудня сонные собаки неожиданно прибились ближе к людям и залаяли, обращая морды на юго-запад. Питер встал на цыпочки, чтобы разглядеть то, что так их напугало, но увидел лишь промелькнувшие вдалеке тени.
— Что там? Что? — забеспокоились невольники.
— Чего видно? — спросил у рейтара пехотинец из охраны.
— Должно, карсаматы, — ответил тот после паузы. — Навстречу туранам торопятся, сволочи.
И сплюнул на обочину.
На исходе второго дня после выхода из Киноса, когда впереди замаячили крыши крупного города — Гринвальда. капитан неожиданно приказал свернуть вправо — на едва заметную дорогу, скрывавшуюся за двумя глинистыми холмами.
Запрыгали по ухабам телеги, вдоль дороги блеснула в ямках голубая вода в нежном обрамлении соляных кристаллов.
— В лужи не наступать! — распорядился фон Крисп, проскакав вдоль колонны.
— Не наступать, твари безмозглые! — дублировали команды капитана старательные сержанты.
— Куда они нас тащат? — стал озираться Густав. — Я надеялся, что пораньше придем в город, отдохнем в тени садов.
— Так тебя в сады и пустили, — усмехнулся Спирос, улыбка на его лице казалась зловещим оскалом.
— Ну хоть в пригороды, должны же мы с дороги передохнуть, обмундирование получить, оружие.
— Какое тебе оружие? До туранов еще топать и тощать, — возразил ему Витас.
— Откуда тебе знать? Может, мы придем в Гринвальд, а там уже все...
— Что — все?
— А тураны побывали или хотя бы карсаматы. Вон их сколько проскакало — тыщ пять или более.
— С чего решил, что тыщ пять? — спросил Крафт.
— Слышал, как солдаты говорили.
— Брешешь ты, — вставил слово Витас.
— Озеро! — воскликнул Питер с некоторым оттенком недоверия. Откуда здесь, на выжженной земле, водоем с небесно-голубой водой?
Вода появилась из-за холма так неожиданно, что невольники начали это обсуждать, не веря глазам.
— Одежду не стирать, башмаки не мочить! Самим ополоснуться можно! — прокричал капитан, проскакав в обратном направлении.
Колонну остановили на берегу, еще раз повторив, что пить и стирать в этой воде нельзя.
— Мертвое озеро, — сказал Крафт.
— Почему мертвое? — спросил Питер.
— А потому что в нем дохлятина плавает! — громко объявил Густав, указывая на раздутый труп лошади в ста ярдах от берега.
— Лучше бы там ты плавал, — обронил Витас, сбрасывая утлую, едва не распадавшуюся одежонку. — Кто первый караулить будет?
— Я буду, — вызвался Спирос.
— А я искупаюсь, сто лет в воде не был, — сказал Крафт. — Пошли, Питер.

73

Вдалеке резвились в воде нагие люди, они радовались, как дети, и дивились тому, что могут плавать в этой воде, словно невесомые. На холме дежурили двое солдат. Закрыв от солнца головы пожелтевшими накидками, они завидовали тем, кого охраняли.
Харар стоял под сводом высеченной в глиняном склоне пещеры и наблюдал за озером. Подобрав просторные темные одежды, отошел в глубь убежища и сел перед испещренным древними рунами камнем. По другую сторону камня с закрытыми глазами сидел седой старец — мессир Вендор. Сейчас он был ни жив ни мертв. Вендор давно жил на этом свете и экономил жизненную силу, погружаясь в состояние «ни жизни ни смерти». В такие моменты он был похож на каменное изваяние, однако стоило к нему обратиться — и старик оживал, открывал свои орлиные глаза, горевшие неуемным пламенем силы.
— Он здесь, это удивительно! — произнес Харар, обращаясь в темноту пещеры. Предсказанное Вендором двадцать лет назад и повторенное позже, при Хараре, начинало сбываться.
— О чем ты?
Харар вздрогнул. За годы следования путем Вендора он так и не привык к внезапным пробуждениям мессира. Это было похоже на то, как если бы у каменной стены вдруг открывались глаза.
— Я смотрел на купающихся людей и не могу определить, кто из них Карцепос... Я стараюсь, учитель, но я не в состоянии.
— Не называй меня так, я тебе не учитель.
— Простите, мессир.
— Я не говорил тебе, что мы обязательно найдем Карцепоса, я говорил, мы получим от него весть. Это может быть кто-то из его помощников.
— Там, на озере, нищие, они не могут быть помощниками Карцепоса.
— Твоя беда в том, Харар, что ты все еще надеешься на свой разум, который не стоит и капли настоящего прозрения.
— Что же мы предпримем?
— Будем ждать.
— Чего же, мессир?
— Мы столько лет искали, можно потерпеть еще несколько дней.
— Вы полагаете, что всего через несколько дней мы что-то узнаем?
— Я это вижу. — Старик посмотрел перед собой, пронизывая взглядом толщу горы. — Но у нас могут быть трудности, следы Карцепоса ищем не только мы.
— Не только мы? Кто же еще?
— Я вижу всадников, много всадников, однако лиц их не разглядеть, копыта лошадей поднимают непроницаемую пыль... А сейчас перестань суетиться и оставь меня.
— Да, мессир, конечно, только... Не опоздаем ли мы, ведь зло с предгорий Хиввы движется слишком быстро?
— Опоздаем в этом мире, успеем в другом, — равнодушным тоном произнес Вендор.
— И вам не жалко этих... людей?
Старый маг открыл глаза и уставился на Харара.
— Я многое могу прозреть, но мне не дано понять одного — почему ты не остался с людьми, на их шумных сборищах, ярмарках, базарах, ведь твои говорящие собаки и кошки пользовались большим спросом. Ты бы мог разбогатеть.
— Мне хотелось достичь большего, мессир, я хочу постичь законы силы и путешествовать между мирами — как вы.
— Ты слишком привязан к этому миру, раз беспокоишься о каких-то людях, роющихся в своих проблемах, словно свиньи в отбросах. Что с того, если с предгорий Хиввы придут демоны и сожрут их?
— Но ведь это ужасно, — развел широкими рукавами Харар. Он чувствовал, что эмоции подводят его.
— Это не ужасно, это вполне обыкновенно. Придут демоны, сожрут людей, зло в этом мире превысит положенный уровень, и он рухнет. Потом из его обломков образуется новый мир, появятся люди, животные и снова начнется постепенное падение, до нового прихода демонов и очередного разрушения. Этот круговорот вечен, и никто не в состоянии отменить его.
— Возможно, однако нет ничего плохого в том, чтобы отсрочить приход зла.
— Плохое, хорошее, для меня в этом нет никакого смысла, но так и быть, если мы сумеем вернуть украденную силу ордена, я отброшу полчища Хиввы обратно в их урочища. Скажем... на триста лет.
Под потолком пискнули и устроили склоку летучие мыши. Выбитые в камне руны светили тусклым зеленоватым светом.
— Смотри, ты снова напрасно выплескиваешь силу — руны это видят.
Старик взял стоявший у стены посох, поднес его к рунам и осушил их — сполохи прекратились. В отличие от Харара, он знал цену силе.
Потом снова погрузился в состояние отрешенности.
Стараясь ступать тише, Харар вернулся к входу и посмотрел в сторону озера. Искупавшись, люди выбирались на берег и одевались.

74

Как и следовало ожидать, в город колонну не пустили и загнали невольников в загон для скота в одном из пригородов.
Никто не роптал, еду и воду дали вовремя, а остатки старого навоза, не убиравшегося годами, образовали в загоне подобие подушки, на нем было мягко сидеть и даже спать.
Питеру снился жуткий старец в черной хламиде, он все пытался подобраться ближе и заглянуть в глаза, однако Питер чувствовал, что это для него смертельно опасно, и отворачивался, однако старик вновь и вновь появлялся именно там, куда смотрел Питер.
В середине ночи вдруг послышались крики, шум борьбы, зазвенела сталь. Собаки залились лаем, потом все стихло.
Охранники переполошились и побежали вокруг с факелами, невольники тоже проснулись и вертели головами.
— Что случилось? — спросил Питер.
— Вот уж не знаю, — ответил Крафт, почесываясь. — Может, кто сдуру бежать решил? Густав здесь?
— Здесь я.
— Ну тогда кто-то другой.
— Тише, кажется, голос капитана...
Все замолчали, прислушиваясь. Действительно, капитан распекал охранников. Потом заговорил лейтенант Горн, однако слов было не разобрать.
Невольники заснули, а утром все прояснилось — по ту сторону ограждения лежали три залитых кровью тела. В предрассветных сумерках трудно было понять, кто это, но когда рассвело, тела опознали. Убитыми оказались Рафтер и двое его сообщников. Спиросу удалось разговорить одного из охранников, и тот поведал, что ночью эти трое решили сбежать, удавили, правда, не до смерти, одного из охранников и выскользнули за ограду. Однако Рафтер не хотел уходить просто так, он решил убить капитана, чтобы посчитаться за тот случай на учебном поле и за то, что пришлось из-за него травить себя до кровавого поноса. Но бандиты переоценили свои силы, фон Крисп спал чутко и под боком всегда держал обнаженный меч. Рафтер успел лишь пару раз взмахнуть похищенным у охранника оружием и был убит, та же участь постигла и двух других, потому так быстро все и прекратилось.
Разумеется, досталось сержанту охраны. Фон Крисп пообещал следить за ним, чтобы вздернуть сразу, как только случится что-то подобное.

Весь день был посвящен отдыху, для невольников натянули привезенный из города навес, под ним тоже было жарко, зато воды можно было пить сколько угодно. Люди сидели на земле и тупо таращились в пространство, посасывая сухари и пережевывая курагу. Некоторые спали.
Тем временем капитан фон Крисп решил развеяться. Оставив за себя лейтенанта Горна и еще раз высказав провинившемуся сержанту все, что он о нем думает, фон Крисп вскочил в седло и поехал в город — промочить горло. По такому случаю слуга выдал ему чистую сорочку и начистил сапоги.
Гринвальд был куда больше Лонгрена и являлся последним городом по дороге на юг, в архитектуре и городском устройстве которого проявлялись обычаи и жизненный уклад просвещенного севера. Далее на юг начинались земли, присоединенные к империи совсем недавно — каких-то пятьдесят лет назад, когда имперские легионы методично таранили приморские княжества, прорываясь к Савойскому морю.
Проезжая по улицам, фон Крисп дивился смешению культур севера и юга. Дома стояли под черепичными крышами, однако их стены были выложены изразцами, многие горожане носили широкополые шляпы, отдавая дань традициям севера, но одежды предпочитали свободные, что было необходимо в здешнем жарком климате. Телеги здесь запрягали не лошадьми, а мулами, раскрашивали спицы колес кто во что горазд, притом что многие из колес из-за плохого досмотра едва держались на осях, но внимание на такие пустяки здесь не обращали: главное — нарядный вид.
Над всеми экипажами были устроены козырьки, затянутые материей согласно достатку владельца. С козырька в обязательном порядке свисали разноцветные кисточки и даже ленточки, фон Крисп по незнанию предположил, что в городе праздник, но, приглядевшись, убедился в ошибочности этого предположения.
Заметив вывеску с дымящимся чайником, а рядом коновязь под навесом с полудюжиной лошадей и оборванного сторожа, капитан решил остановить выбор на этом заведении. Оно показалось ему солидным, в такие не ходят жулики и наемные убийцы.

75

Едва фон Крисп остановился напротив заведения, сторож вскочил с камня, на котором грел свой тощий зад, и с невероятной проворностью подскочил к гостю:
— Прошу вас, господин! У нас самое лучшее вино, мясо молодого барашка! Сладкий шибаб и зеленый чай с коровьим салом!
Капитан спустился на землю, отдал повод в руки оборванца и уточнил:
— Ты хотел сказать, с коровьим маслом?
— Нет-нет, настоящее коровье сало прямо со шкуры!
— Спасибо, братец. Присмотри тут за коняжкой, отпусти подпругу и дай ему воды, он к здешнему климату непривычный.
С этими словами капитан сунул сторожу медную монетку в два крейса. У того от неожиданности вылезли на лоб глаза, видимо, к такой щедрости тут не были приучены.
«Чем дальше на юг, тем ниже цены. Это я уже знаю», — отметил про себя фон Крисп, толкая двустворчатые двери, окрашенные в голубой цвет и снабженные окошками в виде сердечек.
Поначалу ему показалось, что в зале слишком темно, однако выскочивший будто из ниоткуда приказчик в желтой шелковой рубахе тотчас отвел его к удобному столику, на который через отверстие в стене, забранное частой деревянной решеткой, падало достаточно света.
— Одну минуту, хатиб, сейчас все будет, — пообещал приказчик и, низко поклонившись, убежал, лавируя между массивными изразцовыми колоннами.
Фон Крисп снял шляпу и огляделся. Ему случалось бывать на юге, но по военной надобности — там было не до питейных заведений. Посетителей оказалось немного, только за парой столов сидели люди, но их было плохо видно из-за особенности освещения.
Появился приказчик с молодой девушкой, у нее были выкрашенные хной волосы и подведенные брови, а лицо по северной моде она не пудрила.
Девушка поставила на стол серебряную чашу с розовой водой, и не успел капитан спросить, что это за напиток и как его следует пить, она обмакнула в воду конец чистого полотенца и, зайдя фон Криспу за спину, протерла ему шею и лицо.
Капитан заулыбался, такое было для него в диковинку, эта процедура его освежила.
— Теперь вы можете смочить в чаше руки, хатиб.
Фон Крисп послушно окунул руки, девушка их насухо вытерла, подхватила чашу и убежала.
Капитан проводил ее взглядом, разочарованный тем, что красавица так быстро ушла.
— Хатибу понравилась эта девушка? — тихим проникновенным голосом поинтересовался приказчик.
— Она миленькая, — согласился фон Крисп.
— Вы можете быть с ней прямо сейчас. Желаете до кальяна или после?
— Кальян? — Капитан огляделся, только сейчас он заметил, что в полумраке зала над столами, где сидели гости, поднимается дымок.
— Хорошо, неси кальян, только полегче, я на службе.
— Только ароматы и бодрость, хатиб, — поклонился приказчик. — Как насчет девушки? Если не нравится эта, можем показать другую, у нас есть туранки, ирбичайки. Или хатиб предпочитает юношей?
— Нет, я устал и хочу есть. Кажется, у вас есть вино и молодой барашек, правильно?
— Конечно, хатиб, у нас есть все, что только пожелаете.
— Тогда несите еду и вино.
— Без кальяна? — поразился приказчик.
После его обходительности фон Криспу было как-то неловко отказываться.
— Ладно, неси уже свой кальян, только о барашке и вине тоже не забывай.
Приказчик унесся, но скоро появился с кальяном, поставив его посреди стола.
— Спасибо, братец.
Капитан прикусил мундштук и потянул воздух. В кальяне забулькало, и рот наполнился кисловатым дымом.
— Ну как, хатиб?
— О! Великолепно! — ответил фон Крисп, надеясь, что приказчик наконец уйдет, однако тот оставался на Месте. — Ну что тебе еще?
— Там три хатиба с севера, они купцы и хотят угостить офицера. Что мне им сказать?
— Нет, я хочу посидеть один... Хотя... — В голову фон Криспу пришла интересная мысль. — Пусть идут за мой столик, всегда приятно пообщаться с земляками.

76

В синеватой дымке неуверенно двигались оплывшие тени, среди них ярким пятном выделялся приказчик. Купцы уже давно сидели за кальянами, и их слегка пошатывало. Подойдя к капитану, они с преувеличенной осторожностью пожали ему руку в перчатке: все же он был дворянин, а они просто разбогатевшее мужичье.
— Я — Хонскель.
— А я — Редбель.
— А мое имя — Снук, господин офицер.
— Очень приятно, господа, — ответил фон Крисп, тут же забыв их забавные тэстельские фамилии, к тому же выглядели эти трое совершенно одинаково: красные лица, русые волосы, нос пуговкой, серые маленькие глазки.
— Мы как увидели имперского офицера, так прямо и обрадовались! — сказал один, кажется, это был Хонскель.
— Да-да, вы не представляете себе, как приятно видеть в этих варварских краях офицера, мы думали, что вы лейтенант, а оказалось — целый капитан!
Фон Крисп затянулся из кальяна и тоскливо посмотрел в зал: где же обещанное вино и барашек?
— А вы, значит, купцы из Тэстеля?
— Да, мы из Тэстеля, — подтвердил Хонскель.
— Все трое, — уточнил Редбель.
— И я тоже, — сообщил Снук.
— И как торговалось?
— Хорошо торговалось, господин офицер. Завтра домой тронемся, только жарко тут.
— Это да, — согласился фон Крисп. — Мне случалось быть на севере, но дальше Гудбурга я не забирался.
— В Гудбурге хорошо идет шерсть, — сказал Хонскель.
— И лен, — добавил Редбель.
— И шерсть, — добавил Снук.
— Я слышал, в Гудбурге оборотистые купцы, что вы на это скажете?
— В Тэстеле не хуже!
— А что, знаете кого-то из Гудбурга? Кто там самый оборотистый?
— Самых оборотистых там трое. — Хонскель стал загибать пальцы. — Паскаль, Мирбах и Нух Земанис — этот самый богатый.
— Чего ты Земаниса считаешь, он же пропал со своим племянником, — возразил Редбель.
— Да, и племянник его тоже пропал, — подтвердил Снук.
— Что значит пропали?
— Сгинули на дороге, ясное дело. Говорили ему гудбургские, не спеши, подожди, пока дороги откроются. А он — нет, первым пойду, и вся торговля моя будет.
— Ай-яй-яй! — покачал головой фон Крисп, сразу позабыв про то, что голоден. — Как жалко людей. Мальчик-то большой был?
— Лет шестнадцати, Питером звали. В малкуде первый ученик был, старый Земанис на него собирался всю торговлю и финансы перевести.
— А кому же теперь они достанутся? — Капитану с трудом давалось спокойствие.
— Ну, пока никто не знает, куда они подевались, всем Управляют банкиры. А как пройдет пять лет и наследников не появится, все заберет казна.
— О как! И много ли богатства осталось без хозяев, если, к примеру, в золоте посчитать? — Фон Крисп понимал, что спрашивает лишнее, но сдержаться не мог.
— Ну, миллионов пять золотых будет, — со вздохом произнес Хонскель.
— А то и все семь, — в тон ему добавил Редбель.
— Страшные суммы, — покачал головой Снук.
Появился приказчик с поджаренной бараниной на блюде, за ним шли еще двое — с фруктами и вином.
Блюда поставили, и фон Крисп начал рассеянно есть, кусая попеременно то мясо, то персики. Купцы молчали, полагая, что у военных так принято.
Капитан уже видел перед собой груды золота, и добраться до них проще простого, ведь мальчишка-наследник был в полной его власти.
«Золотой пленник», — подумал фон Крисп и улыбнулся.
Приказчик по-своему воспринял эту улыбку и, повернувшись, поманил кого-то рукой. К столу из синего полумрака вышла еще одна девушка, по сравнению с предыдущей она была сложена куда основательнее.
— Вот, хатиб, эта вам точно понравится! Она у нас самая лучшая.
— Да? И чем же она хороша? — с сомнением поглядывая на девушку, спросил фон Крисп.
— Когда вы станете ее брать, она будет кричать оленихой.
Фон Крисп не нашел что ответить, глаза приказчика и девушки светились радостью.
Пришлось заплатить за все, ведь объяснить этим людям, что ему не до любовных утех, капитан не мог: здесь не было принято отказываться от девушек, кричащих оленихами.
Сытый и чуть хмельной от красного вина, капитан хлопнул по заду нетронутую им девицу и покинул гостеприимное заведение, швырнув дремавшему у двери сторожу еще несколько медяшек. Тот быстро подтянул мардиганцу подпругу и придержал стремя, пока капитан садился.
— Удачи вам, хатиб! — крикнул он вслед.
— Спасибо, братец.
Капитан ехал по узким тенистым улочкам, избегая освещенных солнцем площадей. Пропуская тряские, разукрашенные повозки, он напряженно размышлял о том, как ему распорядиться полученными сведениями.
Существовал сумасшедший вариант — забрать «золотого пленника» да и плюнуть на эту войну. При этом мальчишку можно будет даже не убивать, он с радостью поделится со своим избавителем принадлежащим ему богатством.
У этого варианта были и свои минусы. Если бросить солдат на марше, это будет дезертирство, его начнут искать, а Гудбург совсем недалеко. Тут и расследование подоспеет, то-то граф Авентир обрадуется, когда все станут искать сбежавшего Иогана фон Криспа.
«Нет, это слишком глупо».
Из проулка выехала длинная ломовая телега и перегородила улочку.
— Куда прешь?! — неожиданно для себя закричал на возницу капитан. Тот стал испуганно дергать удила, заставляя мула сдать назад. Капитан с трудом объехал телегу и двинулся своей дорогой.
Пока добрался до скотного загона, где держали невольников, план действий в его голове полностью сложился. Он оказался прост — ехать на войну, присматривать за мальчишкой, чтобы с «золотым пленником» ничего не случилось, а дальше, если подвернется случай, исчезнуть с ним незаметно.

77

Весь путь до следующего пункта перехода, Карамиза, войско шло без той легкости, что прежде. Вместо бескрайних степей потянулись гряды холмов, столь же безжизненных, что и степи. Их склоны и дорога, петлявшая между ними, были сплошь усеяны большими и маленькими валунами. От ветра и эрозии они скатывались со склонов на дорогу, и путники выкладывали их на обочины, отчего за много лет некоторые участки у подножия холмов оказались огорожены валами в человеческий рост.
По утрам на камнях оседал туман, давая редкие капли воды для пропитания невысоких корявых деревьев и колючей узколистой травы с желтыми цветами. Под камнями шныряли юркие ящерицы и вездесущие полевые мыши. Во время привалов сержанты следили за тем, чтобы невольники не забирались на камни, где не раз видели черных, с синим зигзагом на спине, каменных гадюк. Они здесь славились смертельным ядом, на севере же, фон Крисп это знал, укус гадюки приводил лишь к временному недомоганию.
Одну из змей ухитрилась поймать собака рейтар. Придушив ее, пес какое-то время играл с ней, потом потерял интерес и вернулся к хозяину.
Несмотря на внешнюю доброжелательность, псы обнажали полуторадюймовые клыки, если кто-то из невольников подходил ближе, чем на пять шагов. Если же, по мнению собак, кто-то из охраняемого «стада» отбивался, они с лаем бросались в его сторону, заставляя вернуться к остальным.
После двух привалов холмы закончились и снова потянулась степь, но уже другая, с зеленоватыми колючками вместо выгоревшей травы и с множеством похожих на жаворонков птиц. Они следовали за колонной и бойко ловили бледных, прыгавших с обочин кузнечиков. Собаки пытались бороться с беспокойными птицами, гоняясь за ними и неистово лая, но жаворонки не оставляли своей работы, и собаки смирились.
— Какая странная местность, — заметил Питер, второй час с интересом изучая прозрачный горизонт.
— Это предгорье, видишь, небо какое синее, — пояснил Крафт.
— Еще и горы будут?
— Будут, — вздохнул Крафт.
— В горах ночью холодно, — заметил Спирос, поправляя сплетенную из сухой травы шляпу.
— Я не люблю горы, — сообщил всем Густав. Он пребывал в плохом настроении, поскольку все дальше удалялся от своего хутора, а набраться решимости, чтобы убежать, никак не мог. — Это все из-за Рафтера, — говорил он, оправдывая свою нерешительность. — Теперь охранники вдвое лучше смотрят, а если б он сидел тихо, я бы уже обрел свободу.
Его товарищи только усмехались и продолжали идти на юг.
После обеденного привала колонна снова двинулась в путь, и скоро впереди замаячили горы, поначалу похожие на камешки в голубой воде. Питер снова поинтересовался у Крафта, почему все здесь выглядит так странно.
— Мы поднимаемся все выше, чувствуешь, как трудно идти?
— Но я думал, это оттого, что дорога петляет и камней много...
— Камни, конечно, мешают, но с каждым шагом мы поднимаемся на дюйм, вот тебе и ответ, а дышать здесь труднее.
— Да, я заметил.
— А ночевать-то в горах придется, — непонятно чему обрадовался Густав. — Витас, отморозишь ты свою задницу ночью!
— Позаботься о своей.
— А я боюсь гор, — сообщил шедший сзади невольник. — Там такое страшное эхо, говорят, оно живое.

78

Солнце давно перевалило полдень и клонилось к горизонту, а горы, казавшиеся такими близкими, словно не подпускали к себе, незаметно пятясь к морю.
— Никогда мы до них не дойдем! — жаловался Густав, однако ему не отвечали.
Сержанты подгоняли колонну, чтобы встать на ночлег в ущелье, а не на крутых, заросших корявыми елями склонах.
Всхрапнула и заржала лошадь ехавшего справа по обочине рейтара, ей ответили другие. Остановились и разом завыли собаки. Еще никто ничего не успел понять, как всколыхнулся неподвижный воздух, загудел в вершинах елей и вдруг, рванув, ударил по людям сверху, словно бичом.
Взвилась пыль, несколько человек упали на дорогу, а всадникам пришлось приложить немало усилий, чтобы не оказаться выброшенными из седел.
Все прекратилось так же неожиданно, как и началось, пыль отнесло на обочину, животные успокоились. Капитан фон Крисп проскакал вдоль колонны, чтобы определить возможный ущерб. Напротив Питера он осадил коня и, убедившись, что с мальчишкой все в порядке, поехал дальше.
— Эй, кажется, он смотрел на тебя, — заметил Спирос, но ему никто не ответил, большинство пребывали в шоке после внезапно налетевшего шквала.
— Это был Рогун — Горный Дух! — прокричал Витас. Его руки тряслись, а из глаз катились слезы. — Это был Рогун! Он недоволен тем, что мы пришли сюда без спросу! Нам нельзя в горы — будет несчастье!
— Да успокойся ты, а то получишь от сержантов, — одернул его кто-то.
— Нет! Я чувствую! Со мной говорил Горный Дух! — продолжал кричать Витас, глядя расширенными от ужаса глазами на возвышавшиеся горы. Их заросшие темным, непроходимым лесом склоны выглядели неприветливо, и люди вжимали головы в плечи, со страхом поглядывая на торчащие из расщелин корявые корневища.
— Ну-ка, прибавили шаг! — скомандовал Уэйт и, подбежав, выдернул из колонны Витаса. Беднягу трясло все сильнее, и он исходил пеной, издавая бессвязные звуки.
— Воды! Живо, воды! — приказал сержант.
Один из охранников сбегал к бочке и вернулся с оловянным кувшином.
— Переверните его на живот!
Витаса перевернули, Уэйт вылил ему на голову всю воду, а потом несколько раз стеганул по спине плетью. По телу невольника пробежала судорога, он вскрикнул, вскочил на ноги и удивленно уставился на сержанта.
— Ну-ка в строй, мерзавец! — приказал ему Уэйт, и выздоровевший невольник побежал догонять своих.
— Что это с ним? — спросил подскакавший капитан.
— Ветряным духом его прибило, сэр...
— Это как же?
— Вселилась в него дрянь какая-то летучая, хорошо, успели водой отлить, а то бы пропал совсем.
— Откуда же ты такому обучен?
— Бабка у меня была в этих делах ученая, а я так, — сержант отмахнулся, — только самое простое и запомнил.
Фон Крисп дал мардиганцу шпоры и поехал в голову колонны, начавшей втягиваться в горловину ущелья. После случая с невольником, которого «прибило ветряным духом», он стал смотреть на эти неприветливые склоны иначе.
Капитан старался не думать о той части мира, где правили совершенно иные силы и существа. Если требовалась помощь, он шел к местному ворожею, как в случае с порошком для опьянения эртадонта, но злоупотреблять этими средствами избегал, хотя его неоднократно подбивали купить «удачу в игре». Фон Криспа это не прельщало: какой смысл в игре, если все время выигрывать? Да, можно разбогатеть, не заключая союзов с разбойными кочевыми бандами и не выстраивая сложных схем доставки «золотого пленника» в Гудбург, однако подобная удача не оставалась без последствий, даже если за «талисман удачи» ты выложил кошель золота. Один бывший знакомый фон Криспа, кавалерийский лейтенант из Кейстоуна, полгода собирал жалованье, чтобы купить корень удачи, а получив его, за два дня отыграл все затраты на волшебный талисман. Как он ни бросал кости, они всегда выпадали в его пользу, и хотя многие знали о его возможностях, с ним садились играть, чтобы посмотреть на это чудо.
Кончилось все плохо. Ровно через месяц непрерывного везения лейтенант окаменел, превратившись в статую, а его партнеры по игре умерли, сидя за столом. Хозяин дома, где они играли, долго не беспокоил гостей, поскольку слышал стук падающих костяшек, однако когда решился заглянуть к засидевшимся игрокам, застал их мертвыми, хотя кости продолжали сами скакать по столу, издавая характерный звук игры.

79

Пройдя горловину ущелья, стиснутую с обеих сторон безжизненными выветренными скалами, колонна погрузилась в тень вздымавшейся справа горы, вершину слева освещало слабеющее солнце.
Склоны в ущелье оказались круче, и деревьев на них было меньше, только несколько изуродованных борьбой за жизнь деревец исступленно цеплялись кривыми кореньями за каждый выступ, бороды лишайника свисали с гранитных навесов, представляя собой удобное место для гнезд серых синиц. Птицы деловито сновали в зарослях лишайника и прыгали по гирляндам серебристого плюща.
Появилось эхо. Оно множило удары лошадиных копыт о каменистую землю и крики неутомимых сержантов, теперь они командовали как-то неуверенно, подбадривая себя звуком собственных голосов.
Бравые рейтары — и те стали жаться к колонне, задирая головы и нервно подергивая себя за усы. Молчали собаки, покорно следуя за своими поводырями.
Один из пеших охранников решился подойти к стене, чтобы рассмотреть пригрезившееся ему изображение, однако с крутого склона сорвался камень и, ударившись в землю в двух шагах от любопытного, заставил его отбежать к дороге.
Через четверть мили ущелье стало расширяться, горы слегка расступились, и дорога уперлась в некое подобие оазиса — островок яркой зелени, получавшей достаточно света и воды. Неподалеку по склону скатывался небольшой ручей, однако пропадал тут же, у основания горы, проваливаясь в неизвестные пустоты.
— Есть вода — и нету воды, — покачал головой Крафт.
— Это место для ночевки мне не нравится, — заметил Спирос.
Возле границы оазиса появились следы повозки и лошадиных копыт, все говорило о том, что здесь часто останавливались и другие путники. Каково же было удивление невольников, когда они обнаружили, что следы оставлены на выступавшем из земли гранитном массиве.
— Заворачивай! — приказал капитан. Его мардиганец упрямо танцевал на месте, держа морду по направлению к ручью.
Почувствовав воду, стали ржать и рейтарские бахолтинцы. Рейтары сошли на землю и двинулись раскачивающейся походкой, ведя своих скакунов в поводу.
Оазис состоял из деревьев неизвестной породы с гладкими, словно у молодого тополя, стволами и похожими на кленовые листьями. Земля под ними поросла зеленоватым мхом и кое-где чахлой травкой, а пахло здесь как-то чудно — такой запах имели женские румяна. Птиц на деревьях не попадалось, хотя они все так же деловито скакали по крутым слонам ущелья.
— Как здесь все странно, — сказал Питер, осматриваясь. Спускавшийся вечер придавал сказочному мирку ущелья пугающее очарование.
— Давай-давай! — продолжали гнать сержанты, видимо, кто-то из них знал эту дорогу, поскольку иногда фон Крисп с ними советовался.
Двигаясь в глубь странной рощи, невольники наткнулись на череду невысоких башенок прямоугольного сечения. Они были сложены из блоков пиленого камня с изысканной резьбой. Назначение башен определить было сложно, для усыпальниц они казались слишком высоки.
— Что же это такое, а? — почему-то шепотом спросил Питер.
— Похоже на кладбище, — выразил общую догадку Густав.
— А почему такие высокие? Кто сможет заглянуть в эти окошки — там, наверху? Только огры...
Все, кто шел рядом с Питером, испуганно на него уставились. Действительно, если иметь рост вдвое больший, чем обычные люди, то можно было и заглянуть, причем тело такого же размера как раз умещалось в прямоугольном сечении башен.
— Смотрите, там есть отпечатки ладоней, — прошептал Густав. — Под самой крышей.
Все стали приглядываться, и действительно, под пологой четырехскатной крышей, отделанной резным узором, был виден отпечаток ладони — огромной, втрое больше ладони взрослого человека.
Весть о страшной догадке быстро разнеслась по колонне, и, позабыв про усталость, люди тянулись на цыпочках, чтобы при свете быстро угасающего дня рассмотреть эти волнующие подробности.
— Стой! — разнеслось над оазисом, когда вся колонна миновала кладбище огров.
Сержанты стали сбивать невольников в кучу, поскрипывая, подъехали телеги с водой и провиантом. Слуги капитана фон Криспа и лейтенанта Горна соскочили со своего экипажа и побежали к хозяевам, чтобы спросить, не нужно ли чего. Они опекали их словно детей, вовремя напоминая, что пора сменить сорочку, штаны, начистить сапоги.
Лагерь организовали быстро, сказывалась привычка, солдаты побежали собирать дрова — нападавшие со склонов ветки. В роще, как ни странно, не нашлось ни одного упавшего сучка и даже листика.

80

Обученные лошади стояли тихо, не переступая с ноги на ногу и не выдавая себя ржанием. Проходя мимо пещеры, никто бы и не подумал, что здесь спрятаны полторы сотни голов. С ними оставили пятерых воинов, остальные спустились на дно ущелья и пробрались к южной оконечности вытянутого вдоль ущелья оазиса. Отсидевшись, они, как стемнело, осторожно двинулись вперед — туда, где стоял лагерь капитана фон Криспа.
Не придумав ничего лучше, карсаматский сабдай Гаругай решил перерезать сонных охранников и получить в свои руки всех невольников, среди которых он надеялся отыскать Питера Фонтена — именно на него косвенно указал фон Крисп.
У карсаматского предводителя не было полного доверия и к капитану, поэтому, захватив мальчишку, Гаругай рассчитывал точно узнать, нанимал ли тот убийцу эрмая Теллира. Если, умирая, он скажет «нет», значит, нужно учинить тот же допрос фон Криспу. В прошлый раз сабдай его пощадил, но теперь лживый гуир ему не нужен — пора пустить ему кровь. Гаругай поклялся перед духами предков, что не вернется в степи без головы обидчика. Того он схватит или не того, было не так важно, главное — вернуться с головой врага: свои с охотой поверят, что она принадлежит убийце эрмая Теллира, любой гуир был для них врагом.
Воины двигались бесшумно, словно тени. Место здесь было нехорошее, и по доброй воле карсаматы сюда ни за что бы не сунулись, но что поделать, если глупые гуиры решили устроить ночлег прямо у огрского кладбища.
С осторожностью огибая башни, карсаматы с ужасом замечали над гробницами синеватое свечение.
— Может, нападем на них завтра, сабдай? — шепотом спросил Шакур, помощник и приятель сабдая.
— Нет, днем они будут готовы, а перевес в силе у нас не слишком велик.
— Но мы можем дождаться Ассагая, он ведет с собой две тысячи воинов!
— Нельзя дольше ждать, если потеряем убийцу эрмая Теллира, нам никто этого не простит. Да и сам себе я этого не прощу.
Сказав это, Гаругай двинулся дальше, стараясь не смотреть на силуэты гробниц. Для нападения на лагерь гуиров была еще одна причина — если дождаться сабдая Ассагая, с ним придется делиться славой, а этого Гаругаю совсем не хотелось.
Остановившись возле очередного дерева с гладкой, словно седельная кожа, корой, Гаругай потянул носом воздух — пахло румянами. Статус сабдая позволял Гаругаю иметь четырех жен, и он прекрасно знал, как пахнут румяна.
Рядом остановился Шакур. Было слышно, как стучит его сердце. Чтобы не видеть жутковатых конусов света, он прикладывал к вискам ладони, делая некое подобие шор.
От ближайшей гробницы отделилась неясная тень. Гаругай замер, ему совсем не хотелось встретиться с призраком какого-нибудь огра. Тень приближалась, она была огромна и напоминала носовую фигуру корабля — Гаругаю приходилось видеть такие на берегу Савойского моря.
Синим пронизывающим светом вспыхнули в темноте два глаза, и сабдай перестал дышать. Невидимая ледяная рука схватила его и сдавила так, что затрещали кости. Рядом свалился в обморок Шакур, сзади застонали шедшие следом, поваленные накатившейся волной тяжкого ужаса. Гаругая затрясло, он не мог дышать и, выпучив глаза, наблюдал, как от темной фигуры расходятся темно-синие водовороты. Сталкиваясь и потрескивая, они роняли на землю оранжевые искры.
— Знаешь, кто я? — пророкотал гигант низким голосом, и сжимавшая сабдая рука ослабила хватку.
— Ты... Ты Удун-Бассалык — страж у ворот мертвых! — прохрипел Гаругай, понимая, что его жизненный путь закончен.
— Ну, не совсем так, хотя доля правды в этом есть...
Светившиеся синим глаза полыхнули оранжевым, фигура выросла еще на добрых три фута, и сабдай увидел оскал красноватой светящейся пасти.
— Хочешь, подарю тебе жизнь и помогу захватить лагерь?
— Да, господин, только не убивайте. — От дикого ужаса, овладевшего Гаругаем, он совершенно забыл, что когда-то давал себе слово умереть с честью.
— Там, в двухстах ярдах на пустыре, сразу за большой башней, вас будет ждать засада. Небольшая — всего двое человек. Убейте их, и путь к спящим гуирам будет свободен.
— Да, господин, я все сделаю... Я все сделаю...
Ноги отказали сабдаю, и он распростерся ниц, а когда поднял голову, никакого гиганта со светящимися глазами перед ним не было.
Рядом застонал Шакур. Сабдай вскочил и принялся его трясти.
— Вставай, нам помогает сам Удун-Бассалык! Вставай!
Оставив Шакура, сабдай Гаругай бросился к остальным воинам, также поваленным страхом. Они стали приходить в себя, с недоверием слушая речи о Удун-Бассалыке — страже царства мертвых.
— Он поможет нам, впереди только один дозор! Мы убьем их и исполним нашу месть за эрмая Теллира!
Наконец Гаругаю удалось воодушевить свой отряд, к воинам вернулась решительность, они встали на ноги и двинулись вперед.
Послышался шум небольшого водопада, затем сабдай узнал место, о котором говорил ужасный призрак, — большая башня и свободное от деревьев место вокруг нее.

81

Едва стемнело, старец Вендор и его помощник Харар вышли из тайного пролома и, скрытые темнотой, миновали открытое место, чтобы укрыться в роще на территории огрского кладбища. При Вендоре был его посох из ламидиана, дерева, которое в этом мире не росло, его верхнюю боевую часть венчал прозрачный кристалл, вставленный в резную обойму из кости единорога. В зависимости от того, какую роль играл кристалл, он светился синим, зеленым или красным светом.
Синий говорил о том, что кристалл собирает силу, зеленый — что кристалл помогает Вендору прозреть будущее, был даже желто-золотой, он мог оживлять мертвых и проращивать семена в целые деревья, однако этой силой посоха Вендор пользовался нечасто. Лишь однажды Харар стал свидетелем того, как мессир поддержал жизнь старой знахарке, норовившей умереть и унести нужный ему секрет.
О красном цвете кристалла Харар только слышал, после надоевших Вендору расспросов тот коротко ответил, что красным светом кристалла посох убивает.
Они прошли на середину кладбища и укрылись за большой башней, усевшись на каменные блоки ее фундамента.
— А мы не побеспокоим тех, кто лежит здесь? — осторожно спросил Харар. Молчаливое величие этих строений действовало на него подавляюще.
— Мы просто подождем. Когда в лагере уснут, мы незаметно проникнем туда и расспросим того, кто несет вести о Зигфриде Карцепосе и Джул.
— А как же часовые?
— Они не обратят на нас внимания, Харар. Я отведу им глаза.
— О да, мессир, после того как вы прокатили меня на ветре, в это легко поверить.
— Это был не ветер, Харар, а один из духов воздушной стихии. Когда-то давно я заключил с ними договор, я помогал им, они — мне.
— Мне было страшно, а эти люди внизу с их повозками и лошадьми казались такими маленькими.
— Ты сущий ребенок, Харар, в тебе еще сказывается твоя базарная жизнь — фокусы, увеселение толпы.
— А я могу заключить договор с духами стихий?
— А что ты дашь им взамен? — усмехнулся в бороду Вендор. — Даже одна твоя попытка сделать это лишит тебя жизни.
— Они что же, всех убивают?
— Конечно. Если к ним обращается смертный, духи должны проверить, на что он способен.
— И вас проверяли, мессир?
— Разумеется. Они пять дней носили меня над морями, швыряли на далекие льды, ослепляли поющим песком, а потом решили, что со мной можно иметь дело, и мы стали союзниками.
— Да-а, — протянул Харар и вздохнул, — может, когда-нибудь вы согласитесь учить меня...
— Нет, — отрезал старик.
— Вы всегда говорите «нет», мессир, и хотя бы раз объяснили причину вашего нежелания.
Вендор замолчал, и Харару показалось, что старик снова остановил колесо своей жизни, чтобы экономить силы, однако маг все еще оставался здесь.
— Ну хорошо, я скажу тебе. Если бы я взял тебя в ученики, дело дошло бы и до экзамена.
— Я не боюсь экзамена, мессир!
— Тише, — Вендор повел в темноте посохом, и кристалл засветился тусклым зеленым светом, — сюда крадутся кочевники, но пока они далеко.
— Так, может, нам спрятаться?
— Они не заметят нас, а если заметят, примут за призраков.
— Хорошо. Так что там с экзаменом?
— Если я стану тебя экзаменовать — ты умрешь.
— От чего? — спросил озадаченный Харар.
— Я убью тебя.
— За что?
— Чтобы проверить, можешь ли ты заменить меня.
— Но я не хочу заменять вас, мессир, я хочу быть рядом. И потом, я знаю, что в городах маги набирают учеников и никто их потом не убивает.
— Это не маги, Харар. Настоящий маг незаметен, его пути с людьми не пересекаются. У них разные интересы, мотивы, поступки. Если маг берет ученика, он понимает, что в экзаменационном испытании ученик может его убить. И он должен быть готов к этому.
— Но зачем эти убийства?
— Это не убийства, это замещение — один маг заменяет другого.
— А вместе им тесно?
— Нет, приходит время, когда у мага не остается никаких причин держаться за эти миры. Он постигает законы силы, он накапливает ее достаточно, чтобы опереться на эти крылья и улететь.
— Куда, мессир?
Вендор не ответил. Он сидел неподвижно, опираясь на посох.
— Они идут слишком решительно, обходя гробницу с двух сторон, — произнес он невнятно, словно разговаривая с самим собой.
Негромко звякнула сталь, раздался шорох, выскочившие из-за угла карсаматы бросились на них.

82

Вендор отшвырнул Харара и в одно мгновение оказался в нескольких шагах от башни. Его посох полыхнул алой аурой, и маг обернулся вокруг оси, от этого свечение посоха передалось его рукам и глазам, казалось, Вендор занялся пламенем.
— Убейте их! — вне себя заорал сабдай Гаругай, еще чувствуя поддержку ночного пришельца. Карсаматы с воплями бросились в атаку, Вендор направил на них кристалл, и в самую гущу атакующих ударило огненное ядро. Оно лопнуло с громоподобным звуком, разорвав в клочья несколько десятков карсаматов. В яркой вспышке они разлетелись, словно тряпичный куклы, а Вендор повернул посох в другую сторону и ударил по второй части кочевников пучком зеленых молний. Они с шипением пронзили тела нападавших, в разогретом воздухе запахло горелым мясом, однако оставшиеся карсаматы словно обезумели, продолжали бросаться на огненную стену, что возводил на их пути маг.
Оглушенный громом Харар лежал невредимый возле угла башни и, полный восторга, созерцал триумф своего наставника. Огненные шары, зеленые молнии, решетки из пламени перетерли войско неприятеля в несколько мгновений. Но даже видя дымящиеся останки и обгорелые кости, Вендор не успокаивался, вокруг него продолжали вращаться разноцветные вихри, то стелясь по земле, то вздымаясь столбами к небу. Маг чувствовал, что это еще не конец битвы.
И он оказался прав. Харар первым увидел позади Вендора полыхнувший синим пламенем силуэт воина-великана с огромным луком в руках. Он спустил тетиву, и стрела десяти футов длиной вонзилась в Вендора, пробив его насквозь. Удар был таким сильным, что Харар почувствовал, как дрогнула земля. Пронзенный маг упал на колени, и из его рта по белой бороде потекла кровь.
— Мессир! Месси-и-ир! — в отчаянии закричал Харар, протягивая к наставнику руки, а из рощи к месту трагедии шагал излучающий синий свет воин в страшном шлеме, блестящих латах и с длинным мечом. Харар не сомневался, что сейчас с Вендором будет покончено — его алое пламя потускнело, а горевшая синим стрела светилась все ярче.
Однако неожиданно все переменилось, красный огонь взял верх, стрела начала оплывать и словно растаяла. Харар даже не понял, в какой момент Вендор поднялся и повернулся лицом к врагу. Раскинув руки, он стал вытягиваться вверх, его балахон начал сворачиваться в складки, обращавшиеся в прочные доспехи. Сверкнул островерхий шлем, алый меч с шипеньем распорол воздух. Харар смотрел и отказывался верить — вместо знакомого ему старца Вендора он видел воина, равного по росту и мощи синему противнику.
— Здравствуй, Вендор, — пророкотал синий, и герб с мертвой головой на его наплечнике стал пульсировать светло-голубым.
— Здравствуй, Гильгум, — столь же жутким рокотом ответил красный воин.
Приветствие состоялось, и они сошлись, синие и красные искры брызнули дождем, когда скрестились их мечи, красное пламя против синего. И снова содрогнулась земля, враги рубили, срывая доспехи друг друга, сцеплялись в рукопашной, рычали, сдавливая и ломая, и снова хватались за мечи, сжигая неистовым пламенем все, что было вокруг.
В какой-то момент, полыхнув яростью, синий обрушил на красного страшный удар, надеясь покончить с противником, однако удар был отбит, и меч синего ударил по башне.
Посыпались обломки камня, заскрипели сдвинутые плиты.
Синий попятился, уплывая прочь и уменьшаясь.
— Вставай, Харар! Он потревожил гробницы, нужно уходить! — прозвучал знакомый голос мессира. Он стоял рядом в своем прежнем обличии, только в глазах еще не угасло алое пламя.
Харар поднялся и поспешил за магом, который быстро шел прочь с кладбища огров: оно уже приходило в движение.
Подул черный ветер, безмолвные прежде деревья стали раскачиваться, теперь уже Харар бежал во весь дух, чтобы поспеть за Вендором. В какой-то миг он понял, что вокруг не деревья, а силуэты гигантов, они раскачивались все сильнее и о чем-то шептались. Голоса становились отчетливее, и в момент, когда Харар и Вендор оказались за пределами рощи, стало понятно повторяемое призраками слово: «отмщение».

83

От грома и ярких вспышек света, осветивших вдруг ущелье, все проснулись, послышались крики, ржанье перепуганных лошадей и вой собак. Сержанты метались между солдатами, отдавая бестолковые приказания, часовые бегали за ними с тлеющими головешками, чтобы дать больше света, однако света хватало — красные, зеленые, синие вспышки били по склонам ущелья, заставляя людей бросаться из стороны в сторону и топтать друг друга.
Первым, как и следовало, пришел в себя капитан фон Крисп, он стал кричать сержантам, чтобы те выводили лошадей на дорогу. Запрягать было некогда, поэтому телеги толкали все вместе — невольники, солдаты, рейтары и сержанты. Раненых, тех, кого придавили в свалке, пытались поднимать, но многие были в беспамятстве, другие получили серьезные раны.
Между вершинами деревьев уже раскачивались головы огров-призраков, их тяжелая поступь сотрясала землю, и ряды их множились.
Питер в горячке схватил кого-то, истекающего кровью, и потащил на себе, сколько мог. Вокруг бежали и кричали люди, но не было ни Спироса, ни Крафта, ни Густава, только орущий человеческий поток.
— Кого ты тащишь? — остановил Питера один из сержантов.
— Он не может идти...
— Он уже мертв, брось его и спасайся сам!
При новой вспышке Питер увидел, что сержант прав: у несчастного был раздроблен череп. Бросив труп, он побежал с остальными, ориентируясь на разгоравшиеся в руках солдат головни. Откуда-то несло жареным мясом, да так сильно, словно тут готовили на целый полк.
«Наверное, кажется», — подумал Питер. Он спотыкался, падал, поднимался и снова бежал.
Раскаты грома и вспышки скоро прекратились, но тяжелая поступь великанов все еще была слышна.
Постепенно все перешли на шаг, потом послышался голос капитана, приказавшего запрячь в телеги лошадей, поскольку люди уже выбились из сил.
— Конрад! Александр!
— Питер! — стали перекликаться в темноте, выясняя, кого не хватает. Кричали и невольники, и солдаты охраны.
— Герман, кто-нибудь видел Германа? Герман!
— Питер!
Питер узнал голос сильно охрипшего Крафта.
— Я здесь! Здесь я!
— Питер, ты?
— Я, Крафт! Живой!
Они обнялись, как родные братья.
— Что у тебя с лицом? — Питер почувствовал на руках кровь.
— Ерунда, нос расквасили, кто-то налетел в темноте, я даже отключился, но потом пришел в себя.
— А где остальные? Спирос, Густав?
— Все здесь! — боясь потерять Питера, Крафт держал его за руку и тащил вперед. — Там, возле телеги. Правда, Густав попахивает...
— Что?
Крафт шмыгнул носом и хрипло хохотнул.
— Да обосрался он! Полные штаны напустил, когда полыхнуло над лесом! Эх, мама родная, я и сам чуть не обделался...
Впереди кто-то запнулся о препятствие, за ним другой, третий.
— Что же это такое, хоть бы в сторону оттащили! Ну-ка, взяли!
Добровольцы подняли труп и отнесли на несколько шагов в сторону, бросили и поспешили дальше. Каждый радовался, что не он остался на дороге.

84

За остаток ночи невольники, вперемешку с солдатами, вышли из ущелья, а когда начало светать, был объявлен привал. Обессиленные люди повалились на обочины дороги, а капитан фон Крисп приказал разгрузить одну телегу и отправил сержанта Уэйта с двумя солдатами назад, подобрать тех, кто ослаб.
Телега уехала. Из тех, кто пострадал меньше других, сформировали команду для сбора сведений о потерях, они обходили сгрудившихся в кучки солдат и невольников, спрашивая, кого те недосчитались.
Когда взошло солнце, с потерями разобрались, они составили тридцать восемь человек, из них семь солдат охраны, сержант Второй роты, один рейтар с лошадью и собакой и двадцать девять невольников. Нелюбимый многими Гудьир уцелел, однако лучше от этого ему не стало, в сутолоке был потерян его запас спиртного, и это огорчало пьяницу больше всего.
После отдыха и завтрака колонна построилась и двинулась дальше, до города Цирнак оставался еще один дневной переход.
По эту сторону гор погода переменилась, воздух стал влажнее, на обочинах появилась зеленая трава, а попадавшиеся рощи поражали яркой зеленью листвы и разнообразием цветов.
Очередной привал сделали именно в таком, по мнению Питера, райском уголке, в небольшой низине нашлось даже озерцо. Бросившихся к воде людей капитан остановил, приказав подходить к озеру только одному из десятки. Он опасался, что толпа перемешает воду с грязью и тогда ни напиться, ни умыться будет невозможно. В обозной телеге нашлись пара десятков кожаных мешков, предназначенных для воды, — в них ее и носили.
Озеро оказалось чистым, из него наполнили пустую и долили ополовиненную бочку — после несчастья в ущелье много воды пришлось потратить на промывание ран и ссадин. С появлением лишней воды люди стали приводить себя в порядок, кто-то стирал залитую кровью рубаху, потерявшие товарища рейтары угрюмо чистили лошадей.
Питер умылся дважды, Крафт смыл с лица кровь и стал выглядеть приличнее, правда, раздувшийся нос напоминал о том, что приложили его крепко. Густав наконец-то постирал штаны и больше не вонял, становясь объектом шуток, и колонна тронулась дальше. Питер с сожалением оглядывался на этот цветущий уголок.
Ночевали на мягкой, прохладной траве, среди редких деревьев.
Поначалу трудно было уснуть, все страхи, притупившиеся от монотонной ходьбы днем, к вечеру стали возвращаться.
— А что, хорошая разминочка перед войной, — заметил Густав посреди полной тишины. — И погибшие есть, и раненые.
— Тебе-то что, ты бежать решил, — ответил Спирос. — Зачем тебе-то разминаться? Кстати, хороший момент для побега был, не вовремя ты обосрался...
Вокруг захихикали, все были рады отвлечься от тяжелых мыслей.
— И убегу, это лучше, чем с вами тут насмешки терпеть.
— Шутки шутками, а кто-то действительно мог спрятаться, — заметил Крафт.
— Так, может, и остался кто, — отозвался конопатый Витас. — Да только выжил ли?
— А я говорил, нельзя ночевать на кладбище, да еще на огрском, — со значением заметил Густав.
— А мне со страху показалось, что там что-то жарили — мясо как будто, — признался Питер.
— Да? Мне тоже, — ответил Крафт. — Я тоже это на страх списал.
— И мне!
— И мне тоже! — стали откликаться вокруг.
— Эй вы! Ну-ка спать, свиньи! — прикрикнул из темноты сержант Уэйт. Он и капитан фон Крисп единственные сохраняли твердость духа. Лейтенант Горн выглядел каким-то прибитым, несмотря на то что рваный мундир и смятую шляпу ему заменил слуга, благо что в уцелевших сундуках этого добра хватало.

85

Ближе к Цирнаку стали попадаться деревни, окруженные квадратиками полей с пышной растительностью. Питер мало понимал в земледелии, однако с интересом смотрел на высокие стебли с невиданными плодами, пытаясь угадать, что это.
Поглазеть на толпу оборванцев в сопровождении солдат и рейтар из деревень выбегали к дороге мальчишки. Они что-то кричали на непонятном языке: на яни здесь никто не говорил.
Женщины угрюмо смотрели из-за оград, прикрываясь ладонями от солнца. Мужчины работали на своих делянках с каким-то ожесточением на лицах. По мнению Питера, проживающие в столь благоприятном климате люди должны были выглядеть иначе.
— Не верят они в нас, — словно отвечая на его вопрос, произнес Крафт.
— Мы для них чужаки, — пояснил Спирос. — Свои для них — туранская конница, их они собрались встречать как освободителей, и языки у них с туранами похожие.
— А ты думаешь, тураны их не пожгут, думаешь, будут отделять своих от чужих? — усмехнулся Крафт.
— Нет, я так не считаю, только этим людям ты ничего не докажешь. — Спирос вздохнул. — Даже когда их станут резать тураны, те, кто уцелеет, будут винить во всем императора.
Дорог становилось все больше, они расходились, соединялись, пересекались, встречные экипажи были на хороших колесах с покрашенными белилами спицами, возницы и пассажиры смотрели на чужаков так же недобро.
— Чудной какой обычай — спицы красить, — заметил Питер, когда они разминулись с очередным экипажем.
Потом стали попадаться телеги попроще, нагруженные домашним скарбом, где, словно воробьи, сидели дети, мужчины, женщины. Впряженные в них мулы тащили возы с покорным равнодушием, дети радовались путешествию, и только на лицах взрослых можно было прочесть все то, через что им уже пришлось пройти.
Когда мимо колонны проехала десятая по счету телега, Питер проводил ее взглядом и спросил:
— А куда едут эти люди? С мебелью, столами, стульями — как будто переезжают?
— Это беженцы, парень, — со вздохом ответил Крафт.
— Да? А куда же они едут, неужели в Цирнаке мало места?
— Наверное, они считают, что и там скоро будут тураны.
— Ну уж этого не будет, императорские легионы не позволят каким-то мятежникам хозяйничать тут.
— Тебе, Питер, не невольником быть, а лейтенантских орлов носить, — усмехнулся Крафт.

Предместья Цирнака встретили их забитыми беженцами дорогами и злыми квартирьерами из других сводных отрядов. Оставив колонну на лейтенанта, фон Крисп смело повел мардиганца на штурм города, а войско невольников свернули к обочине, чтобы раздать воду и сухари.
Усталые после марша, они равнодушно смотрели на повозки с беженцами и островерхие крыши Цирнака. До города оставалось с полмили, а все близлежащие дома уже готовы были треснуть от наплыва квартирантов.
Капитан вернулся через час, уже начало смеркаться.
— Давай за мной! Разворачивай!
Сержанты забегали, выстраивая колонну, спереди подались экипажи, пропуская оборванцев, — после стольких миль по дорожной пыли с ночевками под кустами, с мясорубкой в ущелье выглядели они жутко. Рубища едва держались на плечах, обнажая колени, локти и животы.
Шли поперек всяких дорог, по вытоптанному предыдущими постояльцами двору, по проулку, между покосившихся домишек. Минут черед двадцать быстрого марша среди сгущавшихся сумерек колонна пришла к длинному сараю — бывшей конюшне. Правда, туда уже пытались вселиться какие-то люди, назвавшиеся ополченцами с Солвейка, однако против настоящего капитана им было не удержаться. Огрызаясь, они отступили, но капитан велел их позвать.
Гудьир сбегал за ними и вернул.
Ополченцы вернулись насупленными, опасаясь, что капитан устроит им какую-нибудь гадость.
— Сколько вас всего?
— Сто пятьдесят девять, господин офицер, — ответил человек непонятного чина, отличавшийся от других гражданских зеленым мундиром, какие носили канцелярские.
— Значит, так: сарай длинный, внутри есть несколько старых телег, отгородите себе дальний конец — и можете ночевать. Там у вас и дверь будет собственная. Но чтобы был полный порядок, ясно?
— Ясно, господин офицер! — обрадовался их предводитель. — Большое вам спасибо!
— Не за что, идите заселяйтесь.
Пока сержанты заводили людей в сарай, фон Крисп отошел с лейтенантом Горном в сторону.
— Никаких дополнительных припасов я не получил, комендант, кажется, растерян — не ожидал, что сюда прибудет столько сводных отрядов с севера, еще эти беженцы с юга... Разумеется, ни одежды, ни копий, ни рогаток тоже нет.
— Так и пойдем в Гойю, капитан?
— Так и пойдем. — Фон Крисп вздохнул. — Гойя — полноценная крепость, там просто обязаны иметь и обмундирование, и оружие.
— Ваше благородие, рубашечку бы надо постирать, пока вода есть, — сказал подошедший Корнелий.
— Подожди, вот устроим людей, тогда займемся рубашечками.

86

Уходили из негостеприимного Цирнака до рассвета, вдоль дремавших в спустившемся тумане лошадей и повозок, за ночь их в предместье стало еще больше.
— Ночью часовые отгоняли какого-то колдуна, — сообщил Густав, приносивший самые свежие слухи.
— Никакой это был не колдун, а просто странствующий знахарь, — возразил Спирос. — Они ходят по дорогам и предлагают вылечить от какой-нибудь болезни.
— А чем же лечат? — спросил Питер.
— По-разному, кто травами, кто заговорами.
— А если нет никаких болячек?
— Такое разве бывает? Человек всегда чем-то болен.
— Тот колдун не один был, — не сдавался Густав. — Сначала двое появились, но потом, солдаты сказали, один вдруг исчез, они побежали за сержантом, и тот вытолкал нарушителя. Он был весь в черном, а лицо прятал под капюшоном.
— Ладно заливать, каким колдунам мы понадобились? — отмахнулся Крафт.
— В ущелье тоже никому не нужны были, а сорок человек недосчитались! Я вам говорю — этой ночью колдуны приходили.
— Зачем им приходить? — спросил Питер.
— Затем, что хотели всех усыпить. — Густав сделал паузу и зловещим шепотом продолжил: — Чтобы потом нашу кровь пить, у колдунов от этого сила происходит.
После Цирнака дорога пошла хуже — ее разбили тяжело груженные повозки, все разговоры прекратились, невольники внимательно смотрели под ноги, чтобы не споткнуться. Повсюду валялась раздавленная мебель, дырявые чайники и битые кувшины, а навстречу нескончаемым потоком тянулись подводы. Едва одна проезжала мимо, как впереди показывалась другая, к полудню их стало меньше, зато на обочинах начали попадаться тела умерших, тех, кто не выдержал долгого путешествия. Кого-то хоронили в наспех выкопанной могиле, других приваливали в канаве камнями, но большинство бросали так — люди были слишком напуганы, чтобы останавливаться надолго.
— Интересно, что же такого они там увидели, что бегут, позабыв про покойников? — задумчиво произнес Крафт.
— А ты спроси, — предложил Витас, который после Цирнака стал неразговорчив.
— Я бы спросил, но, боюсь, мне не понравится то, что они расскажут.
— Эх, бежать надо, бежать, — воровато оглядевшись, простонал Густав.
— Ну так бежал бы.
— А куда тут побежишь? — Густав снова посмотрел по сторонам, вокруг было открытое пространство — поросшая травами степь. Ночью здесь опускались густые туманы и щедро питали землю влагой, однако зелень и цветы не радовали, в полусотне ярдов от дороги вороны деловито расклевывали труп, а на обочине высился свежий земляной холмик.
Невольники отупело жевали сухари, инжир потеряли во время бегства из ущелья.
— Эх, может, хоть в этой Гойе кормить будут лучше, — пожаловался Крафт.
До вечера попалась только одна повозка, к заходу солнца выбрались к холмам и один из них выбрали для ночевки. Встали лагерем, легли спать прямо на мягкую траву, а среди ночи всех разбудил неожиданный рев какого-то крупного зверя. Этот крик переполошил лошадей, а единственный уцелевший пес прижался к ногам хозяина-рейтара и мелко дрожал.
— Хорошо бы чего зажечь, господин капитан! — Это был Уэйт, они с капитаном прошли недалеко от Питера, у фон Криспа был в руках меч, а у сержанта барийский лук. Чтобы его растягивать, требовалась богатырская сила, зато тяжелая стрела пробивала любые доспехи.
— Не нужно ничего зажигать, а то привадим эту тварь на огонек!
— А может, это медведь? — предположил сержант-рейтар.
— Да какой же медведь, ведь кричит-то сверху.
Все стали прислушиваться. Пронзительные крики чередовались с низким утробным рычанием, и звуки эти действительно исходили сверху, источник то удалялся на север, то возвращался и кружил вокруг холма. Пару раз сержант даже растягивал лук, на случай если разглядит на фоне ночного неба какую-нибудь тень, но так и не выстрелил.
Не выдержав напряжения, на поводу забилась одна из лошадей рейтар, она визгливо ржала и пыталась освободиться. Подскочивший к ней хозяин получил копытом в живот и упал, а в следующее мгновение огромная тень накрыла холм, послышался свист ветра и резкий удар в борт телеги. Вокруг закричали, и сержант выпустил стрелу наугад. К телеге стали сбегаться солдаты, доска, за которую была привязана лошадь, оказалась выломана, а само животное исчезло.
Откуда-то издалека прилетел тонкий визг, и все стихло, ни шума ветра, ни криков.
Капитан хотел немедленно спустить людей к основанию холма, но затем передумал. Он вернулся на свой топчан, строго приказав часовым разбудить его, если это неизвестно что прилетит опять.
— Мы должны успеть вовремя спуститься вниз.
Он ушел, но никто не спал, все таращились в темноту, до звона в ушах вслушиваясь, не засвистит ли ветер снова.
— Что это было, Крафт, а? — спросил Питер, когда немного унялась дрожь.
— Не знаю, парень. Но... нам лучше думать, что это был орел.
— Орел утащил лошадь, как будто это была крыса? Как такое возможно?
— Здесь хороший климат, крупнее яблоки. Может, и орлы вырастают побольше.
— Ты шутишь, а я серьезно спрашиваю.
— Давай спать. Что бы это ни было, сегодня оно уже не прилетит.
— Почему?
— Потому что наелось.

87

Наутро капитан не решился выводить людей на дорогу, пока не взошло солнце. Когда колонна тронулась в путь, они с лейтенантом Горном поскакали в ту сторону, куда предположительно могло утащить лошадь непонятно что. Они надеялись обнаружить капли крови, внутренности, кости, однако, проехав пару миль, возвратились, так ничего и не найдя.
Тяжелая глинистая почва осталась позади, дорога бежала по песчаной подстилке, трупы и могилы больше не попадались, и люди повеселели, солнце и зеленая травка поубавили страх.
Неожиданно в низинке, где нашлась вода и рос высокий густой кустарник, была замечена перевернутая телега. Капитан и лейтенант помчались на разведку, но вскоре придержали лошадей и поехали шагом, а затем и вовсе остановились.
Фон Крисп махнул Уэйту, чтобы тот остановил колонну.
Сержант выполнил приказание и подбежал к офицерам. Его глазам предстала жуткая картина — четыре трупа: мужчина, пожилая женщина и две женщины помоложе. Старуху и мужчину просто зарубили, а молодок сначала изнасиловали, а потом вспороли животы. Натекшая из растерзанных тел кровь окрасила желтый песок на берегу озерца.
— Разбойники, господин капитан, коней увели, детей тоже забрали — потом продадут, а этих тащить далеко было, вот и перебили.
Фон Крисп огляделся.
— Судя по следам, их не менее двух десятков.
— Это нам не помеха, — заявил лейтенант. Всю дорогу от Циркана он храбрился, но боевой подъем, что он испытывал в лагере, заметно поубавился.
— Конечно, только это может быть не единственная шайка и не самая большая, поэтому давайте-ка зарядим арбалеты, чтобы быть наготове. — Капитан огляделся. — К тому же здесь есть вода, а значит, время от времени они сюда наведываются.
— А это не могут быть тураны? — немного испуганно спросил лейтенант.
— Думаю, для туранов слишком рано, скорее какая-то местная сволочь, в округе началась паника, и они этим воспользовались. Сержант, распорядитесь, чтобы эту телегу разобрали на доски, возможно, нам еще понадобятся дрова.
— Слушаюсь, господин капитан.
— И пополните запас воды, а эти тела... Присыпьте их, что ли.
— Все сделаем, господин капитан.
Пока отряженные для работы люди разбирали телегу и наливали в бочку воду, колонна была выведена из низины на пригорок и там остановилась под присмотром солдат, у которых были наготове луки с полными колчанами стрел.
Пользуясь случаем, невольники отдыхали, сидя на обочинах.
Неожиданно послышался стук копыт, и из следующей низины веером стали вылетать всадники. Они неслись на колонну низко пригибаясь, держа на отлете кривые мечи.
Капитан тотчас вскочил в седло и крикнул:
— Охрана — в боевой порядок! Рейтары на левый фланг! Лейтенант, вы со мной на правом!
Солдаты начали проворно строиться, вперед выбегали те, кто был с мечами и щитами, позади в нескольких шагах становились лучники, еще дальше двое сержантов взобрались на телегу, с ними было около дюжины заряженных арбалетов. Еще один оказался у лейтенанта.
Но нападения не последовало. Увидев так много набежавших солдат, рейтар и толпу поднявшихся позади них невольников, большой отряд карсаматов — около трех дюжин — разошелся на две части, которые повернули назад.
— Эх, сволочи! — закричал в горячке лейтенант. — Я выстрелю?
— Стреляйте, — пожал плечами капитан. — Слишком далеко, но наудачу — попробуйте.
Щелкнул замок, и, блеснув на солнце, болт стремительной молнией унесся вперед. Неожиданно для всех скакавший последним кочевник вскинул руки и вылетел из седла.
— Есть! Я попал в него! Я попал в него! — начал кричать лейтенант. — Я его приголубил, мерзавца!
— Молодец, лейтенант, отличный выстрел, — похвалил фон Крисп. — Я и не знал, что вы такой молодец.
— Можно я съезжу на него посмотреть, капитан? Я впервые убил, понимаете?!
Капитан посмотрел на раскрасневшееся лицо Горна: той унылости, что была на нем в последнее время, как не бывало.
— Хорошо, только посматривайте, чтобы вас самого не захватили в трофеи.
— Разумеется! — Лейтенант дал своему мардиганцу шпоры и понесся туда, где понуро стояла потерявшая хозяина лошадка. Она вернулась к нему и недоуменно смотрела на неподвижное тело, а когда подскакал лейтенант — отбежала, но недалеко.
Приподнявшись в стременах, фон Крисп видел, как лейтенант спешился, вытащил меч и начал что-то рубить. Капитан удивленно поднял брови.
Горн вновь взобрался в седло и поскакал обратно, держа в одной руке окровавленный меч, а в другой — голову.
— Вот, смотрите, я убил его! — закричал лейтенант издалека, потрясая страшным трофеем.
Стоявшие в строю смотрели на него с недоумением. Лейтенант придержал лошадь и поехал вдоль строя, показывая голову всем, но внезапно выражение торжества на его лице сменила гримаса брезгливости, лейтенант не сумел пересилить себя, и его вырвало.

88

Город-крепость Гойя, вопреки опасениям капитана фон Криспа да и всего отряда, производил впечатление большого, хорошо организованного военного лагеря. Дороги на несколько миль от города охранялись разъездами, они разгоняли разбойников и препровождали отряды в уже приготовленные для них места — под навесы, в пустующие кошары и сараи для скота. В отличие от подобных помещений в других местах, здешние оказались хорошо выметены и застланы чистой соломой.
— Откуда будете, господин капитан, сэр? — спросил сержант из горских латников. На яни он говорил с сильным акцентом, однако выглядел браво, а рубцы на наплечниках говорили о его боевом опыте.
— Мы из Лонгрена, казенные люди и охрана. Со мной лейтенант, шесть сержантов и двести семьдесят два обученных рекрута.
— Очень хорошо, мы проводим вас до Красильной слободы, там вы сможете занять цех — для солдат и сержантов, а также варочный домик для офицеров. Вы извините, это все, что мы можем предложить.
— Не беспокойтесь, — капитан придержал своего жеребца: тот заинтересовался молодой кобылкой и хотел подойти к ней познакомиться, — мы вторую неделю ночуем на обочинах и скотных дворах, будем рады любому улучшению.
Колонна повернула за разъездом горцев, солдаты и невольники прибавили шагу, предвкушая отдых.
В Красильной слободе их встретил находившийся там распорядитель. Он помог разместить людей по цехам среди оставшихся чанов с краской и предупредил, к каким емкостям подходить нельзя — там хранились едкие растворы. Потом появились десять пехотинцев и сержант, он представился капитану и сообщил, что возьмет на себя охрану. Это окончательно убедило фон Криспа, что в Гойе он со своим отрядом в надежных руках.
Расспросив у гарнизонного сержанта, где находится штаб, капитан оставил командовать лейтенанта Горна и отправился в город, торопясь решить все дела до темноты. Повсюду, где он ехал, в глаза бросались приготовления к обороне города, значит, ситуация складывалась тревожная. Фон Крисп прикинул, сколько от Гойи до Лонгрена верхом, — получалось немного, а от Лонгрена вела прямая дорога на Альмедию — столицу империи.
На крепостной стене несколько механиков отлаживали мачту баллисты, рядом с помощью блока наверх поднимали поддоны с каменными ядрами. Высокие тридцатифутовые стены выглядели надежно, в городе хватало продовольствия и воды, но что делать, если на приступ пойдут не люди?
Капитан и сам не понял, откуда в его голове появились такие мысли, ведь он не видел ничего такого, что могло бы... Ну, не считая гигантских теней в том злополучном ущелье и вспышек непонятного огня.
Что за сила или существо утащило лошадь с холма, он тоже сказать не мог — только догадки и ничего более. Да, капитан сталкивался с эртадонтом — демоном из нижних миров, но что такое эртадонт? Всего лишь проворный кровожадный обжора, от такого можно укрыться хотя бы за этими стенами или подстрелить его каленым болтом. Но если выйдут чудовища, обитающие в округе Хиввы, никакие стены не спасут. Существовал ли вообще этот мир, где живут невиданные гиганты? Прежде капитан не очень в это верил, но после случая с похищением лошади на холме стал рассуждать иначе.
— Стой! — От ворот навстречу фон Криспу шагнул рослый алебардист. В глазах ни капли доверия даже к всаднику с капитанскими львами на мундире.
Пришлось лезть в седельную суму, доставать приказ генерал-графа Штейнбера. Читать алебардист не стал, едва ли он был грамотен, однако, увидев печать, кивнул, добавив:
— Проезжайте, господин капитан, добро пожаловать в Гойю.
Створку ворот приоткрыли шире, и фон Крисп проехал под неусыпными взорами еще пятерых алебардистов.
Службу здесь несли согласно обстановке, и капитану, как человеку военному, приятно было видеть это.
Отдельно от остальных у подъемного механизма стоял солдат с обычным плотницким топором, перед ним, касаясь деревянной колоды, проходил натянутый канат, удерживавший тяжелую кованую решетку. Острые зубцы ее выглядели весьма грозно. В случае если бы в город попытался наскоком прорваться конный отряд, чтобы пожечь дома и амбары с провиантом, эта решетка в момент отсекла бы злоумышленников.

89

На улицах города гражданских жителей было меньшинство, а все военные куда-то спешили, будь то пара усатых пехотинцев-копейщиков под командованием молодого капрала или группа кирасиров, ведущих на поводу лошадей. Видимо, те, кто хотел уехать, уже покинули город, из экипажей остались лишь тяжелые телеги для перевозки каменных ядер и метательных орудий. Капитану повстречалась вереница из трех таких телег, они везли каноны — двулучные катапульты.
Первый же солдат, к кому обратился фон Крисп, сообщил господину капитану, что штаб находится на Центральной площади и пройти туда просто, поскольку все улицы внутри крепости сходятся к ее центру. Промахнуться оказалось трудно, ведь главные улицы были завалены навозом, который не успевали убирать.
На площади, куда вскоре прибыл фон Крисп, он обнаружил огромное количество солдат самых разных полков и просто ополченцев — тысяч пять, не меньше. Судя по всему, здесь формировались выдвигавшиеся на юг маршевые отряды. Если реестровые солдаты вооружались как положено, то ополченцы радовались тому, что у кого было, — топорам на длинной рукоятке, ржавым кавалерийским мечам, охотничьим арбалетам, а то и просто палкам с примотанными кусками крупных цепей — получалось подобие кистеня.
Все ополченцы были обеспечены щитами из досок, стянутых тряпочными бинтами, промоченными в соленой воде. Весил такой щит побольше штатного, зато стоил недорого и не требовал для изготовления драгоценного железа.
Капитан отметил, что кавалерии здесь не было, впрочем, едва ли на площади хватило бы места еще и для лошадей.
Штаб он определил сразу, тот находился в самом важном и большом здании на площади, прежде в нем находилась ратуша, теперь же рядом с гербом города висел герб императора Рамбоссы Лучезарного.
Несмотря на опасения, капитан нашел куда пристроить мардиганца. Специально приставленный солдат следил за тем, чтобы коновязь у штабного крыльца не занимали лошади случайных людей. Оставив жеребца, фон Криспу, чтобы пройти в штаб, пришлось снова предъявлять приказ генерал-графа Штейнбера. После этого его пропустили внутрь, и дежурный капрал проводил его до совещательного зала, где и находился командовавший всеми прибывающими подкреплениями герцог Хотторн.
Герцог оказался высоким седым человеком лет шестидесяти. Он выслушал доклад капитана, произведя на него хорошее впечатление. Видимо, в такую глушь из столицы его выслали за какую-то провинность, выгнали, но доверили важнейшую цитадель на границе с неспокойными провинциями.
— Завтра утром я уже составлю для вас приказ, капитан, а пока — на словах. Вам надлежит выдвинуться далее на юг, до городка Арум, это два дня ходу. Дороги охраняются нашими постами, такого безобразия, как вы описывали, там нет. В Аруме остались арсеналы, здесь же мы все уже истратили.
— Разрешите вопрос, ваша светлость...
— Спрашивайте.
— Чего нам ожидать? К чему готовиться?
— Сейчас из-за Тивира рвется мурпаза Эльдерсай с двадцатью тысячами всадников, это передовой туранский отряд. Берега Тивира лесисты, поэтому пока там успешно действует полковник-барон Литвар, у него пять тысяч пехоты и шесть сотен сборной кавалерии. К сожалению, ему приходится отбиваться и от летучих карсаматских отрядов, которые проникли на побережье, чтобы соединиться с туранскими войсками. В Аруме вам дадут более полную информацию, сюда она приходит с опозданием.
— И последний вопрос, ваша светлость.
— Полагаю, что самый неприятный для меня, — грустно усмехнулся герцог.
— Ночью на нас напала какая-то тварь... В темноте утащила лошадь.
— Только лошадь?
— Да, ваша светлость.
— Где это произошло?
— На холмах, в одном дне пути.
— Да, я знаю, где это. — Герцог обернулся и позвал: — Мессир Агеллон!
От группы беседовавших у стола военачальников отделился человек с длинными волосами и в черном просторном одеянии, из украшений на нем был только оправленный в белое серебро крупный фиолетовый камень на серебряной цепи. Борода и усы подошедшего были подстрижены и завиты, как у дворянина, однако глаза выдавали человека, далекого от утех светской жизни.
— Мессир, это капитан фон Крисп, у него есть что вам рассказать, а я пойду.
— Говорите, — негромко произнес Агеллон, когда герцог ушел.
— Мессир, я видел, как пробудилось кладбище огров.
— В ущелье Гаррота?
— Так точно, мессир.
Агеллон вздохнул и понимающе кивнул.
— Когда-нибудь это должно было случиться, нельзя на таком месте устраивать постоялый двор. Что вы видели?
— Там был огонь, такой яркий, что слепило глаза. Он полыхал, словно карстовая соль в пламени, а раскаты грома были такими, что дрожала земля.
— Не могли ваши люди повредить гробницу?
— Едва ли, мессир, все были при мне, а гулять в таком месте не каждый отважится.
— Это так. Что еще?
— Я видел... Одним словом, наверное, это были призраки, они раскачивались между деревьев и, мне показалось, повторяли слово «отмщение».
— Значит, ущелье Гаррота теперь закрыто, это главная новость и очень важная. Что еще?
— На холмах неизвестная летающая тварь утащила у нас лошадь.
— Почему вы думаете, что летающая?
— Сначала она кричала и кружила над нами в темноте, потом замолчала — и раз, утащила лошадь.
— И вам, конечно, интересно, что это такое? — невесело усмехнулся мессир Агеллон.
— Тут не до интересу, мессир, знать бы, с чем имеешь дело и как можно от этого защититься.
— Скорее всего, это была калхинуда. Круг Хиввы дал трещину, оттуда могли проскочить одно-два чудовища.
Капитану показалось, что в «одно-два» мессир и сам не очень верит.
— А бороться с ним можно только огнем, никакая сталь их не берет.

90

В пяти милях к западу от Гойи на лесистом холме в кустарнике сидели двое наблюдателей-карсаматов. Они смотрели на едва пробитую в густой траве дорогу, по которой должны были возвратиться всадники сабдая Гаругая. Он поклялся привезти в сумке голову убийцы эрмая Теллира, но вот уже третий день от него не было ни весточки, а полторы сотни его воинов исчезли.
Сабдай Ассагай с двумя тысячами всадников прибыл к тайному гроту у трех холмов для встречи с Гаругаем, и для него все складывалось значительно лучше, чем он предполагал. Гаругай не показывался, не появлялись его люди, значит, он либо убит, либо попал в плен. Даже если его выкупят, он уже не станет Ассагаю соперником в получении новых чинов, жен и скота. Ассагай давно подумывал убить Гаругая, но, хвала Багай-Хану — Отцу Степняков, все случилось само собой.
Ассагай еще посылал на холм наблюдателей, однако все более утверждался в том, что теперь удача в его руках. От одного из людей Гаругая, которого богатыми посулами удалось переманить в свое стойбище, он узнал все, что знал соперник, — и кто мог быть причастен к убийству эрмая Теллира, и где их искать.
У подножия холма, под молодым дубом Ассагай предавался размышлениям. В полутора милях западнее начиналась другая череда холмов, среди них укрывались его воины. Там же они готовили еду и жгли костры, здесь это было опасно: дым могли увидеть разъезды герцога Хотторна. Старый Лис, как прозвали его карсаматы еще с прошлой туранской войны, не утратил чутье и был опасен.
С запада показался всадник. Находившиеся неподалеку телохранители Ассагая вскочили в седла, но тут же спешились и вернулись в тень степного шиповника.
— Это Салим, сабдай, чай везет! — сообщил один из них.
Ассагай кивнул. Поскольку здесь разводить костры он запрещал, ему грели чай у дальних холмов, а потом доставляли в капруне — обтянутом войлоком медном чайнике.
Вскоре всадник остановил разгоряченного коня, легко спрыгнул на землю с немалым грузом в правой руке и, подбежав к сабдаю, быстро развязал узел, из которого стал выкладывать все, что полагалось к столу сабдая. В дороге карсаматы довольствовались малым: кроме чая — немного разваренного сушеного мяса, фрукты, медовый сахар.
Собрав стол, слуга налил хозяину первую чашку и с поклоном отошел. Ассагай махнул ему, дескать, больше не задерживаю, но не успел приступить к трапезе, как послышался топот и треск сучьев — по склону вниз бежал один из наблюдателей.
— Едут, сабдай! Едут!
Ассагай в волнении поднялся, однако присутствие телохранителей заставило его взять себя в руки и сесть на место, демонстрируя полное спокойствие.
Наблюдатель подбежал к Ассагаю и снова выпалил:
— Они едут, сабдай! Едут!
Тот сделал пару глотков обжигающего чая, потом поднял глаза на наблюдателя.
— О чем ты говоришь — кто едет?
— Люди Гаругая, сабдай!
— Сколько их?
— Всего пять! И Гаругая среди них нет.
«Отлично!» — чуть не воскликнул Ассагай, но вместо этого вздохнул и, поставив чашку, сказал:
— Боюсь, дела нашего собрата плохи. Приведите их сюда, Бадансай, — приказал он главному телохранителю.
Тот вскочил на коня и погнал его вокруг холма.
— А ты возвращайся на гору, я должен знать все, что происходит в долине.
— Конечно, сабдай, конечно! Мои глаза — твои глаза!
Наблюдатель развернулся и побежал на гору, а Ассагай принялся ждать, потягивая горячий чай. Ему стало жарко, и он ослабил пояс.
В сопровождении Бадансая появились пятеро воинов Гаругая. Не доезжая до сабдая, они соскочили с коней, подбежали к нему и, встав на одно колено, склонили головы, приложив правые руки к сердцу.
— Мое имя Сабир, великое горе пришло к нам, сабдай Ассагай! — рыдающим голосом сообщил тот, что находился ближе других. Остальные стали раскачиваться и стонать, как будто испытывали боль, так у карсаматов было принято выражать горе.
— Что же за горе, Сабир?
— Сабдай Гаругай, этот великий воин, покинул нас! — прокричал Сабир и протянул руки к Ассагаю, словно за утешением.
— Ай-ай-ай! — Ассагай тоже принялся раскачиваться. — Как это случилось?
— Всего нас было сто пятьдесят, и с нами сабдай Гаругай, нас пятерых он оставил с лошадьми в пещере, что над ущельем Химеш, которое гуиры зовут ущельем Гарроты.
— Там ведь, кажется, кладбище огров?
— Да, сабдай, туда и спустились Гаругай и воины, чтобы принести голову того, кто посмел убить эрмая Теллира.
— И что же случилось дальше?
— Мы не видели, сабдай, начался ужасный грохот! Загремел гром, засверкали молнии, и Удун-Бассалык пожрал их всех!
— Удун-Бассалык? Страж у ворот мертвых?
— Да, сабдай, именно он — больше некому!
— Да-а, больше некому, — кланяясь, проблеяли четверо остальных.
— А куда же подевались лошади?
— О, сабдай Ассагай! — Сабир простер к предводителю руки. — Едва мы успели вывести своих лошадей, чтобы потом вернуться за остальными, огры ворвались в пещеру и пожрали всех коней. Мы сами едва спаслись, хвала Багай-Хану!
— Да, едва спаслись, хвала Багай-Хану! — подтвердили остальные, глядя в землю.
Дно висевшей на плече Сабира сумы оттягивалось под тяжестью какого-то груза. Ассагай поднялся, выхватил меч и рассек суму; на траву посыпались серебряные монеты.
Люди Гаругая замерли, завороженно глядя на просыпавшееся серебро.
— Кажется, восставшие из могил огры щедро отблагодарили вас за съеденных лошадей. Или это серебро за жизни ваших собратьев?
— Нет! Нет, сабдай! Мы продали лошадей, потому что не смогли бы пригнать их сюда впятером — на дорогах много гуиров! Мы продали их, чтобы привезти деньги тебе! Это подарок, сабдай, подарок тебе!
Сабир начал сгребать монеты в кучу и. набрав в пригоршни, протянул Ассагаю вместе с вырванной травой и сухими листьями.
— Возьми, сабдай, мы своих товарищей не продавали — клянусь золотой плетью Багай-Хана!
Поняв, к чему все идет, провинившихся окружили телохранители Ассагая.
— Мне жаль моего собрата Гаругая, он не успел покарать убийц эрмая Теллира, однако я окажу ему одну услугу: пошлю за ворота Удун-Бассалыка пятерых его запоздавших воинов. — И обращаясь к телохранителям, добавил: — Удавите их, помогите им очистить себя.
Приговоренные пытались сопротивляться, кричали, но их быстро скрутили, накинули на шеи плети и задушили, положив рядком перед Ассагаем.
Он неспешно допивал чай, посматривая на трупы с посиневшими лицами и выпученными глазами, пока телохранители собирали рассыпанное по траве серебро и складывали в другую суму, потом поднесли все сабдаю.
— Я принял решение, мы снимаемся сегодня вечером, чтобы идти на Арум.
— Арум хорошо укреплен, сабдай, — позволил себе заметить старший телохранитель, родственник Ассагая.
— Ты не понял, я не собираюсь захватывать город, я хочу поймать этого мальчишку и еще раз как следует поговорить с надменным гуиром, этим капитаном. Интересно, у дворян кровь действительно голубая?
Телохранители засмеялись, им понравилась шутка сабдая.

91

Утром, на другой день после прибытия, отряд капитана фон Криспа уже покидал гостеприимную Гойю. Недалеко от южных ворот крепости, откуда выходила колонна, на камнях сидели двое странствующих знахарей. На них были старые, местами заштопанные черные балахоны, через плечо висели холщовые сумки с кореньями, а в руках они держали посохи, на которые хорошо опираться в дальней дороге.
— Кто из них, мессир? — спросил Харар.
— Ты не должен торопить меня, теперь я вижу лишь то, что он молод.
— Но тут все молоды, — возразил Харар, глядя на марширующих невольников.
— Он здесь самый молодой, почти мальчишка.
— Подумать только, даже детей гонят на эту войну, едва ли кто-то из этих бедолаг вернется.
— Они идут навстречу судьбе, — заметил Вендор.
— Одного я не пойму, мессир: почему, имея такую силу, что вы показали на кладбище огров, вы не можете вытрясти все из этого, как вы сказали, мальчишки?
— Это разные вещи, Харар. Ты же не станешь упрекать кузнеца, способного руками сломать подкову, за то, что он не умеет вышивать по шелку?
— Против Гильгума вы использовали грубую силу, а тут нужна тонкая, так?
— Тихо, прошу тебя, не называй имя этого нечестивца, это может навлечь на нас другие несчастья.
Вендор с опаской огляделся, так же подозрительно на них с Хараром покосился стоявший у ворот алебардист.
Харар намеренно подводил разговор к теме схватки на кладбище огров, ведь все, что он сумел выведать у Вендора, это имя напавшего на него мага — Гильгума. А хотелось узнать больше — значительно больше!
— То есть вы могли разнести этот хлев, где укрывались бродяги, — в тот раз, когда нас заметили?
— Мог, а что толку? Они бы сгорели, и мальчишка унес бы секрет Карцепоса.
— Честно говоря, мессир, я думал, что после битвы вы изнемогли, оттого нас и заметили.
— И это тоже, — кивнул маг. — Мерзавец Гильгум... он вовремя отвлек меня на этих карсаматов и нанес удар. — Вендор вздохнул и погладил бороду. — Сначала я подумал, что лучше не сопротивляться и умереть, эта сила могла пригодиться мне и в другом мире, но потом мне стало любопытно узнать, да, именно любопытно, как он здесь оказался, с кем он и зачем решил меня убить.
— И теперь вы знаете ответы на эти вопросы?
Вендор усмехнулся.
— Ты хитрец, как все люди, Харар. Шаг за шагом все же втянул меня в этот разговор, а ведь я удерживал тебя от этого сколько мог, но ты упорно просовываешь голову в петлю... Что ж, изволь. Гильгум пришел с юга, скорее всего, его теперь поддерживает Хивва — такого удара у него прежде не было, а убить меня он хотел потому, что сам ищет Карцепоса.
— Он тоже знает о Карцепосе?
— Разумеется, ведь мы все трое входили в Круг Четырех.
— Четырех? Значит, был и четвертый?
— Был. Энверсай — Земля, но я давно о нем ничего не слышал. Либо Гильгум, либо Карцепос уже избавились от него.
— Мессир, а почему вы сказали «Энверсай — Земля»?
— Мы представляли силы четырех стихий: Энверсай — Земли, Карцепос — Воздуха, Гильгум — Воды.
— А вы — Огня?
— Да, я — Огня. Поэтому магия каждого из нас брала свое начало и силу именно в этих стихиях.
Они помолчали, глядя на замыкающие колонну повозки.
— А что вы делали, когда были вместе?
— Мы владели миром.
— Вла-де-ли ми-ром?! — переспросил пораженный Харар.
— Только не этим — другим.
— А как же вы оказались здесь — все четверо?
— Не четверо, Харар, а только двое — я и Гильгум. Про двух других пока еще ничего не известно.
— Целый мир! Подумать только, я даже не знаю, что бы я делал, будь у меня целый мир. Наверное, это быстро надоедает, когда все можешь?
— Все не совсем так. Владеть миром не так интересно, как ты думаешь, приходится воевать каждую минуту.
— С кем?
— С теми, кто пытается эту власть перехватить, — с внутренними и внешними врагами. Как видишь, им это удалось, Карцепос оказался самым слабым среди нас, он попал под чары Джул, которую уже тогда поддерживала Хивва.
— Хивва это что — такое существо?
— Существо? Нет, скорее это способ существования — полное разрушение.
— Разрушение чего?
— Всего.
Они еще помолчали. Мимо пробежала собака, остановившись возле алебардиста, она требовательно тявкнула, тот позвал кого-то, и собаке вынесли костей. Глядя на эту картину, Харар задумчиво произнес:
— Если Хивва поддерживает Джул, а Джул в союзе с Карцепосом, то почему Гильгум не знает, где Карцепос, ведь его тоже поддерживает Хивва?
Вендор удивленно на него уставился.
— Поистине, иногда ты приводишь меня в состояние удивления, хотя магу подобные переживание и неведомы. Скажи, откуда в тебе, балаганном фокуснике, такая способность к развязыванию этих хитросплетений?
— Я не знаю, это как-то само приходит, — пожал плечами Харар.
— Само. — Вендор усмехнулся и снова погладил бороду. — Ты правильно заметил несоответствие. К тому времени, когда Гильгум стал пользоваться поддержкой Хиввы, Джул от нее уже ушла. Она решила ни с кем не Делиться силой, что давал ей влюбленный в нее Карцепос, и жить вечно, ведь в отличие от него она была обычным человеком.
— И сколько же лет она прожила, пользуясь этой силой?
— Ну, если сейчас жива, то около трехсот.
Внезапно Вендор крепче вцепился в посох и прямо на глазах Харара осунулся, черты его лица заострились, взгляд потерял остроту. Через пару мгновений все вернулось в норму, маг перевел дух и сказал:
— Это Хивва, она все ближе и проверяет тех, кто может ей угрожать.
— Она не может причинить вам вреда, мессир?
— Она попытается, по крайней мере сделает все, чтобы усложнить мою жизнь. Но мы все равно пойдем на юг, мы должны.

92

Весь день до самого вечера колонна двигалась безо всяких приключений, миновав лесистые холмы, рощи и даже одну речку, больше похожую на ручей. Страшных сюрпризов вроде следов от грабительских набегов карсаматов больше не попадалось, и это было неудивительно: через каждые пять миль встречался разъезд из четырех-пяти десятков всадников. Пока была такая возможность, единственную дорогу на Арум герцог держал под контролем.
Ближе к сумеркам попалась сожженная дотла придорожная деревня. Только по завалам головешек можно было определить, где прежде стояли дома. На одной из улиц лежал обгоревший и уже объеденный зверями труп лошади. В другом месте, возле уцелевшего закопченного забора, были узнаваемы тела двоих людей, они превратились в уголь.
Глядя на пепелище, невольники угрюмо молчали, оно было одним из явных признаков их приближения к самой настоящей войне, они уже шли по ее следам. На обочине попалась сломанная карсаматская стрела, сержант Уэйт пнул ее ногой и выругался.
То, что они увидели, не улучшило настроения. Скоро стало темнеть, и встать на ночлег пришлось всего в паре миль от пепелища — между двух холмов с пологими склонами. Организовывать лагерь на вершине, помня случай с похищением лошади, капитан не решился, зато для наблюдателей позиции на вершинах обоих холмов подошли как нельзя лучше.
Единственный уцелевший пес обнюхал все кусты в поисках змей, и лишь после этой проверки невольники и солдаты из отдыхающих смен завалились спать на траву.
Где-то на юге начиналась гроза, грохотал гром, и ослепительные вспышки молний высвечивали тучи добела. Подул ветер, раскачивая росшие на холмах и у их подножия деревья, они издавали такие жалобные скрипы, что это наводило страх. Питер уже начал засыпать, когда ему показалось, будто скрип деревьев стал сильно напоминать крики ночного чудовища, что унесло лошадь. Та же тоска и какая-то требовательность, мол, отдайте, и все.
Рядом с Питером поднял голову Крафт.
— Мне кажется или?..
— Тебе не одному кажется, — подал голос Спирос.
Всполошились не только они, рейтары уже волокли коней в чащу и вязали всем, что попадалось под руку.
— Быстро под деревья! — послышался голос капитана. В свете ярких молний он метался между людьми без шляпы и с мечом в руке.
На телеге с топором дежурил Корнелий — слуга капитана, а лейтенант Горн, уверовав в свой стрелковый талант, стоял под деревом с арбалетом наготове.
Сержант Уэйт снова вооружился гигантским барийским луком, одна стрела была на тетиве, и еще три таскал за ним солдат. Крики чудовища звучали все ближе, становясь резче и капризнее.
— Хоть бы знать, как оно выглядит! — в сердцах произнес Уэйт, вглядываясь в темное небо и ожидая вспышки далеких молний.
— Это называется калхинуда! Мне в штабе сказали, — поделился капитан, тоже не отводя взгляда от неба.
— Хорошие нынче веши рассказывают в штабах, господин капитан!
— Да, и еще сказали, что оборониться от нее можно только огнем!
Среди деревьев истерично бились лошади, собака жалобно тявкала, забившись под ноги рейтара-хозяина. Полыхнула новая вспышка, и многие, в том числе Питер, увидели нечто такое, что никак нельзя было назвать зверем или чудовищем. Это был корабль, стремительно и в то же время величественно проплывавший над землей в каких-нибудь двадцати футах.
— Вон он, смотрите! — закричал один из солдат, выскакивая из укрытия. Щелкнул арбалет Горна, сержант Уэйт растянул лук так, что затрещали его собственные суставы, и спустил тетиву. Спустя мгновение послышался звук удара.
— Есть, сэр, вы попали в нее! — закричал солдат в абсолютной темноте. Затем колыхнулся воздух, что-то звонко хрустнуло, и он упал на землю.
— Кажется, еще одна!
Сержант торопливо, на ощупь, стал вкладывать в лук новую стрелу.
— Посмотрите, что там с ним!
К упавшему бросились его товарищи.
— Ну что? — нетерпеливо спросил Уэйт.
— Господин сержант, — сдавленно произнес приятель упавшего. — У него головы нет...
— Как нет?
— Как нет?! — вторя ему, переспросил капитан. Они вместе бросились к телу и в новой вспышке далекой молнии убедились — головы не было и вся трава вокруг оказалась залита кровью.

93

Утром предприняли попытку отыскать голову погибшего, но не нашли — пришлось хоронить так. Правда, позже, когда колонна выходила на дорогу, неожиданно отыскалась стрела от барийского лука. Она лежала ярдах в двухстах от места лагеря, ее наконечник почернел и выглядел сильно протравленным, как будто его многократно раскаляли в горне и опускали в воду.
Фон Криспу такая картина была знакома, примерно так выглядел его меч после того, как им был зарублен демон эртадонт.
— Стало быть, сержант, ты все же добрался до ее крови, — сказал фон Крисп, разглядывая испорченный наконечник.
— А я? — ревниво спросил лейтенант Горн.
— Возможно, и вы тоже, лейтенант, только болт из вашего арбалета чудовище утащило на себе.
— Хорошо, что они не появляются днем, господин капитан, — заметил Уэйт.
— Возможно, это еще случится.
— А я бы так просто желал этого, — признался Горн. — Так бы и всадил каленый болт в эту тварь! Но только в честном бою, а не ночью.
Фон Крисп и сержант переглянулись. После подвига лейтенанта, когда ему удалось попасть в карсамата, он стал выглядеть значительно бодрее, но иногда его заносило.
Колонна вышла на дорогу, когда еще не разошелся туман. Так и шагали по его волнам оборванные невольники, словно какое-то призрачное войско.
Едва показалось солнце, впереди возникла заминка. Капитан съехал на обочину и из седла стал разговаривать с какой-то женщиной. Мимо как раз проходила Первая рота.
— Сержант Уэйт, выделите ей человека в сопровождении Гудьира, нужно вытащить из колодца издохшую козу.
— Истинная правда! — по-старушечьи запричитала просительница. — Воды взять неоткуда, скоро колодец совсем пропадет. Это близко, вон из-за холма крыша торчит — это и есть мой дом.
— Только быстро, понятно? Пока не разошлись, идти будем медленно — пусть догоняют.
— Слушаюсь, господин капитан, сэр!
Фон Крисп дал коню шпоры и поскакал в голову колонны, а сержант окинул Первую роту быстрым взглядом — кого отправить, чтобы не жалко было, ежели пропадет. Гудьир — тот пусть, его не жалко.
— Ты, Питер Фонтен, давай иди с сержантом! И смотрите, отстанете — карсаматы вам головы отрежут!
Питер отозвался на это неожиданное задание с неохотой, в то время как Гудьир вмиг преобразился. Он давно был трезвым, и от этого его то морозило, то бросало в пот.
Они пошли в сторону от дороги, туда, где возле холма из-за деревьев виднелась крыша. Оставалось удивляться, почему карсаматы оставили это жилище в покое.
— Шевели, шевели ногами, старая! — подгонял просительницу Гудьир.
В ответ женщина пробурчала что-то, не оборачиваясь, но пошла быстрее, переваливаясь так, словно каждый шаг давался ей с трудом.
Питер беспокойно озирался, не хотел бы он тут задерживаться, рискуя встретиться с карсаматами. У Гудьира имелся меч, однако Питер не сомневался, что даже с ним сержант был беспомощен.
Скоро женщина перестала хромать и пошла ровнее, затем скинула дерюжку, в которую куталась, и понесла ее на руке. Питер невольно отметил, что в темном платье она имеет очень красивые формы, пышные бедра и тонкую талию. Словно уловив его мысли, женщина обернулась и бросила на невольника жаркий взгляд.
«Она не такая старая, как показалось вначале», — подумал он.
— Вот распутница! — воскликнул Гудьир, когда они уже подходили с старому покосившемуся забору. — Вино-то есть в доме?
Он толкнул калитку, и та повалилась. Все трое вошли в заросший травой двор, по виду совсем заброшенный.
— Ну так есть вино или нет?
— А это как стараться будешь, служивый! — Женщина повернулась к Гудьиру с Питером и засмеялась красивым переливчатым смехом, потом распустила заколотые в пучок волосы — черные, как крыло ворона. Питер невольно залюбовался ею и улыбнулся, он понял, что эта красотка намеренно обманывала капитана. Только вот зачем?
— В колодце, я так понимаю, никакой козы нет?
— Вам и другая работа найдется. — Хозяйка дома стала игриво приподнимать подол платья.
— Не будет вина — не будет никакой другой работы, блудница! Давай поднеси мне, тогда получишь эту вонючку на полчаса! — Гудьир больно ткнул Питера в грудь.
— Хорошо, иди в дом, прямо на столе жбан с тыквенной брагой.
— А не врешь, стерва?
— Тебе попробуй соври, вон ты какой строгий.
— Ну ладно, блудница. — Гудьир покосился на мутноватое окошко дома и судорожно сглотнул. — Бери эту вонючку.
Он толкнул Питера в спину и побежал к дому. В нетерпении вышиб дверь, протопал по старым доскам и на мгновение затих, потом счастливо засмеялся, найдя заветный жбан.
— Ну идем, миленький, идем. — Женщина смотрела Питеру прямо в глаза и, пятясь в раскрытые ворота сарая, увлекала свою жертву за собой.
— Мэм, не надо... — проблеял Питер, хотя понимал, что ничего изменить уже нельзя. Из дома донеслось бессвязное бормотание Гудьира.
В сарае было старое сено, изрядно смятое.
— Меня Ирмой зовут, а тебя? — спросила женщина, укладывая Питера на спину.
— Питер, мэм.
— Сколько тебе лет, Питер? — Её руки скользнули по его телу.
— Не надо, мэм, я не умею! — сделал он отчаянную попытку вырваться.
— А тут и уметь нечего, — властно произнесла она, не отводя от лица Питера гипнотического взгляда, затем быстро и умело его оседлала. Двинулась раз, другой и прошептала: — Молоденький, такой молоденький... — Потом сняла через голову платье. — Я красивая, Питер?
— Д-да, мэм, — задыхаясь, ответил он.
— Я тебе нравлюсь? — Она мурлыкала словно кошка, ритмично двигаясь и не давая Питеру отвести глаз.
— Да, мэм, очень.
Вскоре все закончилось, Ирма слезла с Питера и легла рядом, прижав его голову к своей большой груди.
Он лежал опустошенный и счастливый. Война, на которую он спешил, колонна — все это было бесконечно далеко, Питер блаженно улыбался.
Снова загоготал в доме Гудьир, потом что-то прокричал и стал говорить тише.
— С кем это он?
— Не обращай внимания, он плохой человек, черный, его руки по локоть в крови.
— Я знаю...
— Забудь о нем, он скоро умрет.
— Умрет? — Питер приподнялся. — А ты откуда знаешь?
— Иногда гадаю, иногда ворожу, а иногда выхожу на дорогу к солдатам.
— Но это же... аморально?
— Я так живу.
Питер вздохнул.
— Значит, Гудьир не жилец?
— Не жилец, — подтвердила Ирма.
— А что меня ждет — рассказать можешь?
— Конечно, могу.
— Тогда скажи — я иду на войну, хотелось бы знать.
— Ну хорошо, слушай...
В этот момент послышался топот, и к дому Ирмы прискакали не менее десятка всадников, жалобно скрипнул поваленный ими забор.
— Где эта ведьма?! Не будь я сэр Хендрикс, если не повешу ее собственными руками!
— Да сдалась она вам, сэр Хендрикс, мало других дел?
— Она оседлала сэра Рутгера, и теперь у него все распухло! Эта ведьма намеренно наградила его болезнью! Выходи, потаскуха, я вздерну тебя, как драную кошку на заборе!
— Не верь ему, я тут ни при чем. — Ирма подхватила платье и отбежала к дальней стене, где была потайная дверца. — Хендрикс еще потеряет сам себя за эти наговоры — старый лжец!
Она распахнула дверцу, последний раз блеснуло ее роскошное тело — и все, темнота.
Питер вскочил и начал лихорадочно завязывать на Штанах веревку.
— Сэр, ее нигде нет! — донеслось со двора.
— Посмотри в сарае, Эдвард, небось ублажает там еще кого-то! И жгите тут все! Жгите!
Питер стоял у самых дверей, но боялся выйти. Что он может сказать этим неизвестным? Хорошо хоть не карсаматы, но насколько хорошо?..
Распахнулась дверь, и на Питера уставился человек в кольчуге и круглом шлеме. У него была рыжая борода, бесцветные брови и ресницы.
— Выходи! — приказал он, наставляя на Питера меч. — Сэр, я поймал одного!
Питер на негнущихся ногах вышел во двор. Здесь повсюду бегали вооруженные люди. Несколько всадников в латах, с гербовыми щитами и при мечах, крутились в середине двора, отдавая другим, в кольчугах, приказания. Двое зажигали крышу амбара, еще четверо обкладывали сеном углы дома.
— Ага! Попался! — воскликнул тот, кто командовал всеми. — Что, оборванец, ведьма-то сбежала?
Питер кивнул, глядя на этого седоватого и надменного господина в дорогих доспехах с золотыми орлами, черный мардиганец под ним волновался и бил копытом.
— А ты, значит, ее там ублажал, правильно?
Питер снова кивнул.
— Ха! Теперь у тебя тоже триппер, как у сэра Рутгера, но я спасу тебя, мерзавец. Господа рыцари, сейчас мы все здесь подожжем, а потом повесим этого. Должны же мы сегодня кого-то повесить?
— Мы повесили семерых карсаматов, сэр Хендрикс! — напомнил один из всадников.
— Кочевники не считаются, я их за людей не считаю. Карсаматы — это дичь!
Всадники засмеялись, им охотно вторили поджигатели.
— Меня нельзя вешать, сэр рыцарь! — отчаянно завопил Питер, когда его схватили рыцарские оруженосцы.
— Что такое, я не понимаю, о чем он говорит? — играл недоумение предводитель рыцарского отряда.
— Видите ли, сэр Хендрикс, этот оборванец с вами не согласен, он не хочет, чтобы его вешали, — с серьезным выражением пояснил другой рыцарь, и все загоготали, пугая лошадей и заставляя их пятиться.
— Замечательный анекдот, сэр Рэдвик! А теперь — на сук его!
— На сук! В петлю! — закричали остальные, и Питера потащили к старому дереву.
— Стойте, меня нельзя вешать, я здесь не один!
— А-а, у него где-то здесь сообщники! — закричал сэр Рэдвик.
— Говори, кто здесь с тобой, а то вместо петли швырнем в горящий сарай! — пригрозил сэр Хендрикс.
— Он в доме, господин капитан, сэр! Он пьян!
— Ну-ка, обыщите дом получше — загляните под столы, там должен прятаться еще один мерзавец! — приказал сэр Хендрикс. Между тем дом уже занимался пламенем, соломенная крыша амбара вовсю пылала, а сарай только поджигали.
— А ты почему назвал меня капитаном, оборванец? — поинтересовался предводитель отряда.
— У вас на панцире золотые орлы, такие же, как у нашего капитана...
— У какого такого «вашего»?
— Меня с сержантом отправили с дороги помочь этой женщине вытащить из колодца козу, но никакой козы там не оказалось, а она заволокла меня в сарай! — затараторил Питер, но его перебили — двое оруженосцев выволакивали из горящего дома упиравшегося сержанта Гудьира.
— Ага, вот и второй, да еще при сержантском мундире!
Гудьир перестал упираться и пошел сам, пошатываясь и выкрикивая неразборчивые слова, ножны болтались у него между ног, и он постоянно о них спотыкался. Увидев представительного сэра Хендрикса, сержант выпрямился и закричал:
— Ваше им-мператорское вели-чество, вверенный мне полк... — потеряв мысль, Гудьир зашатался и упал на руки подоспевших оруженосцев. Тем временем все постройки уже трещали от нараставшего жара, заставляя лошадей тревожно ржать.
— Эдвард! — крикнул сэр Хендрикс рыжебородому. — Закинь эту свинью к себе на седло! Мы едем к дороге, проверить слова оборванца. Клаус, ты скачи в рощу, скажи сэру Рудгеру — пусть с отрядом догоняет нас! А ты. оборванец, беги скорее — я не люблю ездить медленно! — и он ткнул Питера мечом. Думать уже не приходилось и, развернувшись, тот помчался со двора что есть духу. За ним, с криками и свистом, словно охотники за зайцем, понеслись рыцари.
Нагнали его быстро, стук копыт был все ближе, слышалось дыхание лошадей и позвякивание амуниции. Следом за господами на лошадях попроще скакали оруженосцы.
— Медленно, медленно, оборванец! — прокричал сэр Хендрикс и дал Питеру в спину такого пинка, что тот пролетел добрых десять ярдов, прежде чем покатиться кубарем. Вокруг упавшего заплясали лошади, он вскочил, чтобы не быть растоптанным, и под улюлюканье снова помчался к дороге.
Сколько раз падал и поднимался, он не помнил, но. вскакивая, снова несся, не чувствуя боли, а рыцари смеялись и все сильнее тыкали его в спину, то мечом, то кинжалом. Грязная рубашка пропиталась кровью и стала липнуть к телу. В какой-то момент у Питера все поплыло перед глазами, и он увидел мчавшихся прямо на него всадников.
«Наверное, это предсмертный бред, я вижу их впереди, хотя они, конечно, сзади...» — подумал он.
— Господа, нас атакуют! — крикнул кто-то. — Господа, развернуться, немедленно развернуться!
— Да это же рейтары, смотрите, красно-синие мундиры! Нужно отсалютовать им штандартом, чтобы они видели, что мы свои. У кого есть штандарт?
— У меня есть. — Сэр Рэдвик выхватил из седельной сумки флажок с двумя гербами — своим собственным и императорским — и поднял его над головой. Это подействовало, рейтары перешли на рысь, и теперь стало ясно, что с ними двое офицеров.
— Да это пехотные, — пренебрежительно заметил самый молодой.
— Не скажите, сэр Бертольд, — возразил ему сэр Хендрикс, — мне приходилось видеть достойных пехотных офицеров, да и эти намеревались атаковать наш вдвое больший отряд.
Рыцари стояли на месте и смотрели на подъезжавших рейтар и двух офицеров — капитана и лейтенанта.
— Кто вы такие, господа, и почему гоните моего солдата? — спросил капитан, впрочем, вполне дружелюбно.
— Я сэр Хендрикс из Баулэнда, а это мои друзья — рыцари, мы едем в Арум, чтобы остановить туранские войска. А вашего солдата мы захватили на месте преступления.
— Он что же — поджег этот дом? — Капитан кивнул на поднимавшийся возле холма столб дыма.
— Нет, дом приказал сжечь я, он принадлежал ведьме, что портила тут людей, а ваш солдат, хотя он больше похож на нищего оборванца, ублажал ее на сеновале.
— Но она же старуха... — неуверенно произнес капитан, поглядывая на шатавшегося, окровавленного Питера.
— Вот-вот, сэр Рутгер тоже так думал, пока не увидел её телеса, теперь бедняга не может даже помочиться. Думаю, та же участь ждет и вашего солдата-оборванца. Кстати, почему он в таком виде?
— Полагаю, вы кололи его мечами, — сухо заметил фон Крисп. Он забеспокоился, как только понял, что по его недосмотру «золотого пленника» отправили на работу, а уж когда заметил пожар, помчался сюда сломя голову, прихватив рейтар и лейтенанта Горна.
— Полно дуться, капитан, мы ведь не знали, что он так ценен для вас. Полагаю, этот красавец из казенных людей?
— В самую точку, сэр Хендрикс.
— В таком случае я могу вам заплатить за него, а мы его повесим.
— Я не могу взять за него денег, он принадлежит не мне, а казне. И потом, я уже изрядно потерял людей в дороге, для меня дело чести не потерять больше ни одного из них.
— Это другое дело. Кстати, у нас есть и другой ваш вояка... Эдвард, покажи капитану его подчиненного!
Рыжий оруженосец объехал вокруг господ, и фон Крисп увидел висевшего через седло, словно охотничий трофей, сержанта Гудьира. Запах, исходивший от него, был заметен очень далеко.
— Ну что ж, видимо, одного все же придется повесить, — произнес капитан бесстрастно. — А солдата я прощаю, если он не совершил над женщиной насилия...
— Нет, насилия не было, в этом я вам ручаюсь.
— Раз так... — Капитан обернулся к рейтарам. — Сержант, посадите его к себе на седло и возвращайтесь к отряду, мы скоро будем.
— Слушаюсь, господин капитан.
Двое рейтар соскочили на землю и, подхватив еле живого невольника под руки, посадили на седло позади сержанта.
— Держись крепче! — посоветовал тот и повел лошадь рысью.

94

Лейтенанта фон Крисп оставил при себе, чтобы лучше держать дистанцию: говорить с такими надменными господами в одиночку было неприятно.
— А что, капитан, не поехать ли нам вместе? У вас большой отряд?
— Почти четыре сотни, но большинство — казенные люди. Извольте, я буду рад, если вы составите нам компанию.
И они поехали к дороге все вместе. Капитан и сэр Хендрикс продолжали разговор.
— Со мной двадцать семь рыцарей и более полусотни оруженосцев, — хвастался сэр Хендрикс. — Не далее как сегодня утром наши разведчики выследили карсаматов — до пяти сотен, они двигались вдоль этой дороги, и у меня сложилось впечатление, что они кого-то преследовали. Я приказал атаковать их.
— И что же?
— Мы их разбили. Не потеряли ни одного человека, порубили десятка два, к сожалению, их предводитель ускакал, не стал дожидаться окончания разгрома. В плен захватили только семерых и тут же повесили. Я никогда не беру пленных — какой от них толк? А так им будет урок.
— А с чего вы взяли, что эта женщина — ведьма, сэр Хендрикс?
— Ну так вы же сами, капитан, сказали, что видели старуху. А у себя во дворе она была молодка, настоящая молодая баба. К тому же у меня на этих ведьм необыкновенный нюх. В моем лесу жил один колдун, а еще была ведьма — на болоте. Они все время враждовали, наводили мор на деревни, я недолго терпел — взял да и повесил колдуна.
— И что, сэр Хендрикс, колдун так легко вам дался? — усмехнулся фон Крисп.
— Прежде я расспросил ведьму, как мне лучше подступиться к нему, она сказала, что этого колдуна нужно облить дождевой водой и, пока он будет мокрый, силы при нем не будет никакой. Так мы и поступили.
— А почему же вы приняли сторону ведьмы?
— Я не принял сторону ведьмы, позже я и ее повесил. У меня это быстро, чуть что — сразу на сук. Я и веревку всегда при себе вожу, вдруг пригодится.
Скоро показался отряд фон Криспа, построенный для отражения атаки: впереди были охранники-пехотинцы, при них сержант Уэйт, не расстававшийся теперь с банкийским луком. За солдатами в четыре шеренги стояли невольники, по флангам их построение закрывали телеги.
— Однако хорошая у вас организация, капитан.
— Спасибо, сэр Хендрикс.
— Я думал, тут сброд, а у вас войско, сожри меня огры!
Когда вернулись рейтары, стало ясно, что колонне ничто не угрожает, однако сержант Уэйт оставил солдат в боевом построении, чтобы произвести на незнакомцев впечатление. Он знал, что капитану это пригодится.
— Стройте колонну, сержант, эти рыцари поедут с нами до Арума! — распорядился фон Крисп, бросив взгляд на телегу, где оказывали помощь Питеру. — Снимите Гудьира. — Капитан указал на бесчувственное тело пьяницы, лежавшее поперек седла. — И привяжите за руки к телеге, когда придет в себя, я буду его судить.
Сэр Хендрикс не мог поставить своих рыцарей и даже оруженосцев позади казенных людей, поэтому повел их в голову колонны, фон Крисп поехал с ним, поскольку обязан был стоять во главе — ведь это попутчики присоединились к нему, а не он к ним.
Лейтенанта Горна пришлось оставить при невольниках, кто-то должен был представлять там командира, хотя надежный Уэйт и сам со всем справлялся.
— Я не услышал вашего имени, капитан, — напомнил сэр Хендрикс, когда они поехали рядом.
— Сэр рыцарь Иоган фон Крисп, — с усмешкой произнес капитан.
— Фон Крисп? Уж не из тех ли фон Криспов?
— Да, сэр Хендрикс, ходят слухи, будто мой дед предал короля Стефана, но подтверждения этому я не нашел, сколько ни искал... Возможно, это просто слухи.
— Как же вы попали в пехоту? Полагаю, не из-за этих досадных слухов?
— Тому было много причин, — нехотя ответил капитан. — Но в пехоте сейчас много достойных людей, взять того же лейтенанта Горна, он барон, из благополучной и богатой семьи, да и боец хороший, несмотря на юный возраст. В прошлой стычке со ста шагов ссадил из арбалета карсамата.
— Со ста шагов? — удивился сэр Хендрикс.
— Представьте себе, сам бы я стрелять отказался — пожалел болт.
— А я и все мои друзья, — сэр Хендрикс обернулся, указывая рукой на ехавших за ним рыцарей, — имели честь служить в гвардейской кавалерии. Вот где выучка, вот где традиции!
— Не знаю, как насчет традиций, а вот выучка... Как-то на дуэли я убил одного гвардейского майора так быстро, что он не успел даже испугаться.
— Да вы дуэлянт, фон Крисп? — В голосе сэра Хендрикса прозвучало одобрение.
— Дуэли не худшая моя сторона, вот в кости поиграть — это для меня яма.
— Что, часто оказывались на мели?
— Чаще, чем хотелось бы, — улыбнулся капитан. — Думаю, в игре присутствует какое-то нехорошее колдовство, которое не отпускает, выворачивая человека наизнанку.
— Кстати, о колдовстве. Вчера после обеда, когда при нас еще оставалась часть обоза, мы повстречали двух странствующих лекарей — по моему разумению, самых что ни на есть колдунов. Сначала мне пришла в голову мысль повесить их, но потом я решил позабавить своих людей и приказал моему старшему оруженосцу, Эдварду, наколоть их на пику. Я пообещал ему золотой, если нанижет обоих с одного захода.
— Ну и как — он заработал золотой?
— Нет, конечно, огры его сожри! Представьте, фон Крисп, он разогнался, нацелил пику в спину последнего, и за десять шагов до цели на ровной дороге у его лошади подворачивается нога. Она падает через голову, он летит через лошадь, шум, пыль, крики моих людей, а эти двое в черных хламидах даже не обернулись. Есть над чем подумать, огры меня сожри!
Сзади послышался топот, колонну нагоняла основная часть отряда сэра Хендрикса. Капитан оглянулся, скачущие рыцари в доспехах выглядели весьма внушительно. За ними длинной вереницей тянулись оруженосцы с пристегнутыми к седлам мешками и тюками.
— Остатки нашего обоза, — пояснил сэр Хендрикс, видимо угадав мысли фон Криспа. — Из округа Ливорно мы выехали с двадцатью подводами, по мере того, как заканчивались припасы, телеги сжигали, а слабых лошадей убивали, оставляя только самых крепких. Теперь все свое везем в сумках.
— Верно рассчитали, — заметил капитан. — А через горы где прошли?
— По ущелью Красные Скалы. Препаршивейшее место, ночью нас беспокоили призраки.
Капитан понимающе кивнул, он не стал рассказывать про то, как туго пришлось его отряду в ущелье Гаррота.
Чтобы новые рыцари и оруженосцы смогли влиться в колонну, фон Криспу и сэру Хендриксу пришлось дать лошадям шпоры.
Скоро их нагнал еще один всадник, настоящий богатырь, несший на щите герб в виде синей голубки.
— Познакомьтесь, сэр Рутгер, это сэр рыцарь Иоган фон Крисп. Он ведет эту колонну в Арум и великодушно позволил нам присоединиться к нему.
— Приветствую вас, рыцарь.
— Называйте меня капитаном, у нас, пехотных, это запросто.
— Очень удобно. В гвардейских кирасирах, где я служил, было напридумано всякой ерунды насчет перечисления всех титулов и имен, в результате чего в Кавалахии, где мы усмиряли короля Готвальда Одноглазого, во время одного из боев погиб граф Андре-Карлос-Матиз Резенау де ля Тирш фон Лейдерхозе, и только потому, что доставивший донесение курьер все время сбивался в перечислении этих имен. Когда он наконец закончил доклад, резерв на подмогу графу Резенау был послан, но опоздал всего на четверть часа, и весь полк оказался выкошен кавалерией, которой у Готвальда Одноглазого было завались.
— Вы стали слишком словоохотливы, сэр Рутгер, вам что, удалось помочиться?
— О, удалось, сэр Хендрикс, и с превеликим удовольствием! Опухоль сошла, и меня больше ничто не стесняет.
— Значит, это был не триппер?
— Не триппер, сэр Хендрикс.
— А я едва не повесил эту ведьму с хутора.
— Зная ваше пристрастие к повешению, меня это не удивляет, сэр Хендрикс.
— Я не застал ее дома, пришлось все сжечь.
— Жаль, конечно, на грязной соломе ей нет равных. — Сэр Рутгер вздохнул. — Но такая нигде не пропадет.
— Смотрите, смотрите! — закричал кто-то, и по колонне прошел ропот. Фон Крисп глянул на горизонт и увидел парящую над землей калхинуду. До нее было около мили, однако даже с такого расстояния можно было оценить ее размеры и мощь.
— Что это такое, сожри меня огры? — воскликнул сэр Хендрикс.
— Она называется — калхинуда, — ответил капитан. — Эта тварь украла у нас лошадь, а вчера вечером откусила голову одному солдату.
— Да можно ли ее убить? — зачарованно произнес сэр Рутгер, привставая в стременах.
— Говорили, будто огнем как-то... Но мы пытались из барийского лука, как будто удалось пробить до крови.
Чудовище почти не совершало взмахов крыльями, свесив вниз вытянутую морду и что-то высматривая на земле, потом улетело за горизонт.
— Уф! — вдохнул сэр Хендрикс. — Да за убийство такой твари нужно давать титул графа, не меньше! Как вы думаете, капитан, какого она размера?
— Мы видели ее лишь мгновение, когда вдалеке сверкала молния, мне показалось — она не меньше галеры.
— Не меньше галеры, — повторил сэр Рутгер. — Мой меч больше не кажется мне таким уж страшным, сэр Хендрикс.

95

На обеденный привал встали вместе. Сэр Хендрикс поинтересовался, чем кормят невольников, и попросил у капитана один сухарь, правда, есть его он не стал и отнес рыцарям, а те передавали его из рук в руки, поражаясь тому, как можно питаться такой пищей и передвигать ноги. У господ рыцарей стол был куда разнообразнее, они не отказывались от вина и сыра, а копченый окорок перепадал даже оруженосцам.
После обеда снова двинулись в путь и скоро миновали еще одну сожженную деревню, потом они стали попадаться довольно часто.
Прежде район Арума был очень населен, а теперь поля и огороды выглядели заброшенными и потоптанными.
— Что-то давно мы не замечали встречных разъездов, — заметил фон Крисп, когда они выехали на небольшую возвышенность и увидели внизу небольшой городок. Он лежал в небольшой долине в окружении безлесых холмов. Росшие между домами фруктовые деревья и кипарисы придавали городку цветущий вид, а побеленные стены и черепичные крыши укрепляли впечатление от увиденного.
Однако живых звуков, присущих человеческому жилищу, — лая собак, мычания коров или блеяния овец, — слышно не было.
До Арума оставалось миль пять.
— Может, они считают, что здесь уже безопасно, беспокоиться нечего, оттого и не высылают больше разъездов? — предположил сэр Хендрикс.
Из-за угла ближайшего дома кто-то выглянул и быстро спрятался.
— Мне кажется, это дети, — предположил фон Рутгер, дотрагиваясь до рукояти меча.
Колонна продолжала спускаться, и теперь уже было очевидно, что городок покинут — дома стояли с выбитыми стеклами, кое-где виднелись следы пожара.
— Эдвард, возьми пятерых — и вперед! Разведай обстановку, что-то мне не нравятся эти развалины.
— Слушаюсь, сэр!
Эдвард скинул тюки соседям и в сопровождении еще пятерых оруженосцев поскакал вперед.
Сэр Хендрикс, сэр Рутгер и остальные рыцари стали вытягивать из ножен мечи.
— Признаться, в вашей компании я чувствую себя увереннее, — сказал фон Крисп.
— Мы в вашей тоже, капитан, — усмехнулся сэр Рутгер.
Капитан выехал на обочину и подал Уэйту знак, тот сейчас же отдал приказ охранникам развернуться в цепь и побежал к фон Криспу.
— Ты чего? — удивленно спросил капитан, когда сержант оказался рядом.
— Забор, господин капитан. — Уэйт указал на покосившуюся изгородь, еще недавно закрывавшую чей-то огород. — Позвольте, мы его быстренько разберем — у наших хоть какое-то оборонение будет!
— Молодец! Давай быстро!
Капитан вернулся на дорогу, обгоняя колонну, к ограде в сопровождении Уэйта подбежали два десятка невольников, тем временем лейтенант Горн следил за развертыванием охранников в цепь.
Разведчики сэра Хендрикса проехали по улице и свернули за угол, потянулись минуты ожидания.
— Что это они делают, капитан? — спросил сэр Рутгер, указывая на разбиравших забор невольников.
— Вооружаются, с голыми руками они даже от собак не отобьются.
— А с этими жердями отобьются? — В словах сэра Рутгера прозвучало сомнение.
— Не знаю, — честно признался капитан, напряженно вглядываясь в пустые оконные проемы.
До ближайших домов оставалось ярдов пятьдесят, а от ушедшей в город разведки все еще не поступало никаких сведений. Пора было останавливать колонну, и капитан уже собрался поднять руку, когда появилась разведка — все шестеро в полном составе.
— Все в порядке, сэр! — еще не доехав, закричал рыжебородый Эдвард, а подскакав и остановив коня, добавил: — Доехали до большой площади в центре города, никого живых не видели!
— А тела, Эдвард?
— Ничего, сэр, даже дохлой собаки не обнаружили.
— Ну что же, значит, город покинут давно. Капитан, ваше решение?
— Мы идем через город, сэр Хендрикс. Обходить его слишком долго.

96

Невольники шли по тихим вымершим улицам, с подозрением поглядывая через редкие охранные порядки на оставленные дома. Они лишь издали казались нетронутыми, а вблизи удавалось рассмотреть парные и счетверенные параллельные царапины на дверях и стенах, перемежавшиеся с множеством коричневых потеков, которые вполне можно было принять за следы от крови. В иных местах, на мощенных камнем дорожках, эти пятна выглядели особенно большими, клумбы в палисадниках были вытоптаны так основательно, будто там играли в салки мальчишки.
— Вроде тихо, а нехорошо как-то, — заметил Крафт, сжимая доставшуюся ему толстую жердь.
— Думаю, отсюда никто не успел сбежать, — согласился с ним Спирос. — Их всех зарезали.
— Да ладно вам стращать-то! — возмутился Густав. — Уехали они. и все дела.
Питер молчал, вертя головой и глядя во все глаза. Он вполне разделял ощущения Крафта — нехорошо здесь было, брошенные людьми и лишенные окон дома словно пытались сообщить о произошедшей трагедии и грядущей опасности. На деревьях в садах не оказалось ни одного плода, не валялись они и под деревьями, хотя в этих широтах пришло время второго за год урожая. Зеленые листья были насыпаны в избытке, на стволах виднелись все те же следы от когтей.
— Смотреть лучше! Не зевать! — разнесся голос Уэйта.
— Да куда уж лучше, — пробурчал шедший сзади конопатый Витас, — и так все видно.
— Эй, смотрите, кто это там?! — воскликнул Густав, напугав даже шедшего рядом охранника.
— Где? — спросил тот, выставляя перед собой меч.
— Да как будто на крыше чего-то... Должно, показалось.
— Так ты не ори, если показалось, рыло свиное! — обозлился охранник, которому досадно стало, что он струхнул.
Питер тоже замечал какие-то неясные тени, вроде видел что-то, но едва поворачивал голову, чтобы рассмотреть, а там уже нет ничего.
Притихшая колонна стала выходить на мощенную булыжником площадь. Застучали копыта лошадей, загремели телеги, и в этом шуме трудно было что-то расслышать. Когда голова колонны оказалась на середине площади, спереди, из-за брошенных зданий мэрии, из окон бывших лавочек и питейных заведений, стали выскакивать смешные существа невысокого роста, покрытые шерстью и с большими головами. Громко воя и выкрикивая слова на непонятном языке, они бросились в атаку на людей, вооруженных кто палкой, кто камнем, кто найденным кухонным ножом, лопатой или вилами.
Помимо кожаных штанов у некоторых были шлемы — стальные и кожаные, другие оказались одеты в украденные в домах жилетки, фартуки и женские кофты. Все это визжащее воинство, похожее на взбесившуюся кучу мусора, нескончаемым приливным потоком понеслось на колонну.
— Круговая оборона! — закричал капитан и, развернув коня, помчался к невольникам. Сэр Хендрикс начал отдавать приказы своим людям, они стали соскакивать на землю, выстраиваясь в боевой порядок и оставляя лошадей позади себя. Полетели первые камни, загрохотав по щитам и кирасам, в рядах незащищенных невольников появились раненые. Мардиганец лейтенанта Горна получил по колену камнем, жалобно заржал и, встав на дыбы, сбросил растерявшегося лейтенанта, а через несколько мгновений орущая толпа ударилась о ряды оборонявшихся.
Рыцари и их оруженосцы выстояли, а охранники и рейтары стали пятиться. Карлики были сильны и агрессивны: одни, скаля зубы, били в щиты дубинами, другие, проскакивая снизу, вонзали в ноги солдат ножи и заточенные палки.
Появились первые потери, и сержант Уэйт стал заполнять прорехи невольниками. Они яростно работали толстыми жердями, и отступление прекратилось, раненых быстро сменяли, людей хватало.
Поняв, что так им не прорваться, карлики начали строить пирамиды, взбираясь на плечи друг другу и опрокидываясь за спины обороняющимся. Капитан фон Крисп бегал позади строя и рубил пробравшихся врагов, однако карлики все же добрались до телег, и там с ними сцепились Корнелий и лейтенант Горн.
В какой-то момент большая группа прорвалась в тыл к рыцарям, и фон Крисп забеспокоился, боясь остаться без союзников, однако опытные рыцари быстро ликвидировали прорыв, рубя окровавленными мечами налево и направо.
Одна из лошадей получила удар топориком и сбила с ног двух солдат, на них тут же набросились карлики и с помощью ножей и острых палок покончили с жертвами. Трофейные шлемы и оружие тотчас пошли в дело.

97

Оправившись после неожиданного нападения, войско фон Криспа и сэра Хендрикса стало теснить неприятеля, оставлявшего на мостовой все больше трупов. Особенно хорошо получалось у рыцарей, карлики не выдержали и пустились бежать, но неожиданно были остановлены появлением странной тележки — ящика из толстых черных досок на маленьких колесах. Несколько карликов в долгополых черных накидках и смешных колпаках толкали ее впереди себя.
В тележке было забранное стальной сетью окошко, а слева и справа прорезаны отверстия, в которые высовывались маленькие ручки с розовыми сморщенными ладошками. Едва правая рука сделала какой-то жест, отступавший правый фланг развернулся и снова бросился в атаку, затем таким же жестом на штурм была брошена и вторая часть карликов.
Они с новой, неистовой силой ударили в ряды оборонявшихся и начали их теснить, взбираясь по людям, как по деревьям, и вцепляясь в них когтями и зубами.
В черный ящик одна за другой вонзились две прилетевшие от оруженосцев стрелы. Взобравшись на телегу, выстрелил из арбалета лейтенант Горн. Он был без шляпы, с оборванными полами мундира и расцарапанным лицом.
Болт не пробил ящик, застряв в его стенке, и сквозь грохот и крики боя послышался тонкий злобный смех.
Услышал его и Питер, он лупил карликов жердью, позабыв про боль и порезы на спине. Маленькие уроды просачивались в тыл и выскакивали из-под телег, норовя ударить ножом или большим кованым гвоздем.
Отшвырнув попавшегося под ноги карлика, на телегу вскочил сержант Уэйт, без головного убора и меча, с лицом, залитым кровью. Его глаза горели решимостью, и он крепко сжимал огромный барийский лук с вложенной в него единственной стрелой.
Растянув лук и выдержав мгновение, сержант спустил тетиву. Стрела с треском пробила обе стенки и осталась торчать в ящике, а командовавшие штурмом ручки дрогнули и безвольно повисли. Сопровождавшие тележку карлики в хламидах и колпаках закричали тонкими голосами и торопливо покатили экипаж прочь, скрывшись за углом. Оставшись без руководства, побежали и остальные, разом потеряв к битве всякий интерес.
Раненые карлики ползли, истекая кровью, но оруженосцы из отряда сэра Хендрикса принялись их добивать, и в несколько минут со всеми, кто еще шевелился, было покончено.
Воцарилась относительная тишина, одни бросились осматривать и успокаивать лошадей, другие — оказывать помощь раненым. Досталось всем: у кого-то были порезы, у других пробиты головы.
— Нам пора уходить! — крикнул капитану сэр Хендрикс. — Неизвестно, сколько их здесь!
— Мы готовы! — ответил капитан, с удовлетворением отметив среди живых Питера Фонтена.
Двух лошадей в отряде рыцарей пришлось прирезать: им карлики распороли брюхо. Раненых, тех, кто не мог юти, укладывали на телеги, благо места хватало.
Четверым солдатам и девятнадцати невольникам помощь уже не требовалась: они лежали растерзанные среди трупов своих врагов. Забытый всеми в этой кутерьме, лежал с перерезанным горлом и сержант Гудьир.
Оруженосцы потеряли двоих, рыцарям удалось обойтись без потерь, однако один из них оказался ранен в шею кухонным ножом.
— Эта тварь так быстро вскарабкалась по сэру Нордику. словно по дереву, что я, стоявший в двух шагах, опоздал буквально на мгновение. Я снес этому чудовищу голову, но сэр Нордик был уже ранен! — рассказывал сэр Рутгер, доспехи которого были густо политы вражеской кровью.
— Удивительно, что кровь у них красная, — заметил сэр Хендрикс, — логичнее было бы обнаружить зеленую или черную.
Колонну быстро собрали, и отряд был готов двинуться дальше. Эдвард и несколько оруженосцев спешно разбирали завалы из тел карликов. Когда дорога стала свободна, рыжебородый вскочил в седло и в составе усиленной разведки из дюжины всадников поехал впереди колонны. Они просматривали палисадники и заглядывали в дома, чтобы избежать нового внезапного нападения.
Позади, арьергардом, пятились пехотинцы, на последней телеге сидели двое сержантов и лейтенант Горн, при них было шесть заряженных арбалетов. Неподалеку с могучим барийским луком держался сержант Уэйт. Он нашел свою форменную каперку и сунул за пояс, поскольку она оказалась рассеченной.
Не лучшим образом выглядел и фон Крисп, однако, не обращая внимание на легкие ранения, он метался вдоль колонны, то выясняя, как дела у раненых, то пытая повара, уцелели ли сухари. От порезов его руки спасли крепкие рукавицы, а вот шлем остался в сундуке, и брошенный камень пробил голову — капитан зажимал рану оторванным рукавом сорочки. Ее было не жаль, в сундуке имелись и другие, Корнелий не отдал их захватчикам, отстояв не только имущество хозяина, но и оба сундука лейтенанта Горна, а в придачу сохранил жизнь его лакею. Бедняга получил дубиной по голове и провалялся под колесом телеги всю битву.
— Этот ваш сержант — проворный малый, капитан! — заметил сэр Хендрикс, когда фон Крисп нагнал его. — Я только успел подумать, чтобы прорваться к этому экипажу, как вдруг — трах, и стрела пробила его насквозь. Это даже лучше, чем вешать, сожри меня огры!
— Довольно странное нападение, я даже не могу определить, что за странный народец нас атаковал.
— А по мне так все ясно, это — гномы! — заявил сэр Рутгер. — Те еще шельмы, всегда готовы надуть!
— Нет, — ответил из второго ряда рыцарь с большой вмятиной на кирасе. — Это не гномы, те вдвое шире и. хотя поголовно носят бороды, все же не столь волосаты. Поверьте, господа, в моем имении семь лет жил гном-кузнец, дело свое знал, а силен был необыкновенно, так отмахивал тридцатифунтовым молотом, что любо посмотреть, а если требовалось — брался и за пятидесятифунтовый.
— Должен согласиться с сэром Родериком, — кивнул сэр Хендрикс. — Гномы выглядят куда аккуратнее, одного я видел даже в белой сорочке, хохотал потом до упаду. Если бы на нас напало такое количество гномов, немногие увидели бы Арум.

98

К Аруму сводный отряд прибыл засветло, но пускать к городу их не хотели. Капитану фон Криспу и сэру Хендриксу пришлось выдержать долгие объяснения с заградительным отрядом — в самом узком месте между холмами дорога на Арум оказалась перекрыта собранной наспех баррикадой. Крепко напуганные солдаты, составлявшие ее гарнизон, не хотели верить, что перед ними пополнение, а не очередная попытка врага обмануть их. Они обзывали пришедших нечистью и запалили стрелы со смолой, угрожая угостить незваных гостей, если те приблизятся.
Лишь вызванный из Арума лейтенант, с двухнедельной щетиной на запавших щеках и воспаленными красными глазами, лично осмотрел едва ли не каждого, начиная от невольников и кончая рыцарями, и с некоторым сомнением все же признал их за людей.
— Добро пожаловать, господа, — сказал он. — Мы в пополнении очень нуждаемся.
— Так неужели вы не получаете его, лейтенант? Из Гойи к вам часто отправляются отряды, — удивился фон Крисп.
— Отправлялись, капитан, но уже два дня, как дорога перерезана, а еще раньше из Монтира исчезли все жители.
— Это тот пустынный городок, что мы проходили?
— Да. Удивительно, как вы проскочили.
— А мы не проскочили, нам пришлось пробиваться с боем, — ответил сэр Хендрикс. — Кстати, что это за мелкие твари, что атаковали нас?
— Это горные карлики из круга Хиввы, но они еще не самое страшное...
Лейтенант нервно огляделся, хотя был день и вовсю светило солнце.
— А что же самое страшное? — не удержался от вопроса фон Крисп, но лейтенант как-то сразу сник и отвечать не стал.
— Идемте в город, господа, необходимо подобрать вам приличное место для ночевки, пока не стемнело.
Крепость Арум выглядела не так незыблемо, как Гойя. Стены в самом высоком месте едва достигали двадцати футов, а камень в них был попроще, местами попадался даже песчаник. Вместе с тем крепость стояла на возвышенности, и с какой бы стороны противник ни наступал, ему приходилось бы бежать в гору.
Несмотря на то что подъезды к крепости хорошо просматривались, мост надо рвом был поднят. Когда показалась колонна, на башнях появились арбалетчики, а возле баллисты засуетилась прислуга.
Капитан остановил колонну взмахом руки и стал ждать, когда лейтенант заговорит с часовыми на воротах, чтобы опустили мост, но тот молчал. Капитан и сэр Хендрикс обменялись недоуменными взглядами, казалось нелепым чего-то бояться при свете дня, когда вокруг зеленые травы, луговые цветы, щебечут птички, а с реки веет прохладой.
Со стены свесилась мачта с блоком для подъема в крепость грузов, через блок была пропущена веревка с  доской наподобие сиденья.
— Это для кого? — не понял сэр Хендрикс.
— Для меня, сэр, — ответил лейтенант. — Они должны убедиться, что это именно я и вы никак не влияете на меня, заставляя выкрикивать слова пароля.
При полном молчании всей колонны лейтенант продел ноги в петлю, устроился поудобнее и крикнул:
— Тяните!
С тихим поскрипыванием скамейку стали поднимать, а когда лейтенант достиг мачты, его вместе с нею втянули за крепостные зубцы.
Мост опустили лишь через четверть часа. Утомленные дорогой и удивленные странным приемом, рыцари, оруженосцы, пехотинцы и невольники наконец прошли в город-крепость.
Первым, что поразило фон Криспа, была полная тишина и безлюдье. Эхо от ударов копыт и скрипа телег металось между стенами домов, в которых попадались странные проломы — аккуратно разобранные участки со сложенными неподалеку камнями. Для чего это делалось — не было понятно, хотя фон Крисп не исключал, что стены разбирались, чтобы метать камни в отсутствие ядер.
Попадавшиеся группы солдат выглядели готовыми к немедленному бою — с застегнутыми поясами, в шлемах и с обнаженным оружием. Это казалось странным, ведь за стенами крепости им едва ли что-то угрожало.
Отряд привели на широкую улицу, вдоль которой стояли однообразные здания казарм, построенные еще пару сотен лет назад, когда Арум принадлежал какому-то султану. О тех временах напоминали оставшиеся фигурные решетки оград.
Окна казарм, и без того небольшие, оказались наглухо заложены камнями, должно быть, теми, что добывали из разобранных стен; новоприбывшие с удивлением на это смотрели.
Появились сержанты в кирасах с бордовыми подкладками, как и лейтенант, они выглядели усталыми, но отправились разводить пополнение по жилым помещениям.
Первой роте достался просторный второй этаж казармы. Здесь стояли дощатые нары с заготовленными соломенными тюфяками. Вода находилась близко — во дворе, в закрытом круглом бассейне, так что ходить далеко не требовалось. Поразило большое количество свечей, просмоленных факелов и в особенности стрел, все это лежало вдоль стен, неизвестно за какой надобностью.
— Вы что же, речку ночью освещаете? — спросил Крафт у одного из местных солдат. Через узкую щель между камнями в окне была видна часть зеленоватых вод Тивира и покрытый лесом другой берег.
— А вам разве еще ничего не сказали? — удивился тот.
— Нет.
Крафт и Питер переглянулись, остальные, сидя на тюфяках, тоже стали прислушиваться. Выходило, что в Аруме не все ладно.
— Ночью из всех щелей выползает всякая нечисть, ее кроме как огнем ничем не отогнать.
— А если мечом?
— Железо против нее бессильно, если только не заговоренное, но тут ни у кого такого нет. — Солдат вздохнул. — Только чтобы огнем оборониться, нужно эту нечисть еще и первым увидеть, но это не всякий раз случается, вот и не спим ночами, караулим друг друга.
Пораженные неприятным известием, невольники стали подходить к солдату ближе.
— А что же за нечисть такая? — стали спрашивать они.
— Чудовища Хиввы — с черной и зеленой кровью. Те, что с зеленой, — самые страшные и проворные, коли проберется такое в казарму, так никого не оставит в живых, и обернуться не успеешь, как без головы окажешься.
— Вот, значит, почему здесь окна камнем заложены, — догадался Крафт.
— Именно, — угрюмо кивнул солдат. — Мы на этой войне внутри крепости больше людей теряем, чем в войне с Эльдерсаем, мурпазой ихним.
— А чего же не уйдете? — спросил кто-то.
— А куда же уйти-то? В первую же ночь на привале всех и перережут, да и Куиппу надо задерживать.
— Это что за Куипп такая?
— Лейтенант Хорн говорил — камень такой, если тураны его на этот берег перенесут, на нас такая силища навалится, что от крепости этой камня на камне не останется.
— А потом что же?
— Потом двинут на север — до самого океана-моря.
— Неужто дойдут? — забеспокоился Густав. До сей поры ему казалось, что эта война должна закончиться где-то возле Савойского моря, тут всегда случались беспорядки, и северянам они казались чем-то обыденным, неопасным. Теперь выходило иначе.
На лестнице послышались голоса, и солдат испуганно отшатнулся от невольников.
— Ты что здесь делаешь? — строго спросил его сержант. — Пополнение запугиваешь?
— Нет, сержант, я просто показывал им, где лежат запасные циновки.
Солдат замер, глядя на сержанта широко открытыми глазами, было видно, что своего начальника он боится едва ли не больше, чем ночных чудовищ.
— Ладно, иди. Передай Доусу, чтобы начинал разжигать под котлом огонь, к приезду барона-полковника должна быть горячая вода, а новичкам нужна жирная горячая еда. Все понял?
— Так точно, господин сержант!
— Валяй!
Солдат с радостью убежал, а сержант угрюмо посмотрел на скучившихся невольников и вдруг закричал:
— Построиться, свиньи! Здесь вам не деревня, здесь крепость на осадном положении!
Невольники стали торопливо строиться как учили — в две шеренги.
Когда все стихло, сержант поправил шлем, прошелся вдоль рядов и, остановившись на середине казармы, сказал:
— Ну и воняете же вы, сегодня всем помыться, воды у нас много, есть щелок. С обмундированием тоже все в порядке, ваш капитан сказал, что вы прошли обучение как пехотинцы пятого ранжира. Этого недостаточно, но что есть, то есть.
С лестницы потянуло сквозняком, пламя толстых свечей заколыхалось. Сержант прислушался к звукам, доносившимся с улицы, и продолжил:
— Теперь о том, чего нужно бояться ночью. Этот болван Альдос вам уже наплел с три короба, не верьте ему. Если соблюдать все предосторожности, в казарме с вами ничего не случится. На ночь выход на лестницу запирается каменной плитой, двигать ее будете вдесятером — иначе не поддастся. Оправляться, если приспичит, — вон там, в каморке, в большой медный таз. Кто бы снаружи какими голосами ни кричал, не вздумайте разбирать на окнах камни — иначе умрете все. Недавно мы лишились взвода егерей — часовому показалось, будто снизу его зовет голос матери. Когда он в одиночку заступом отодвинул плиту, в казарму ворвались демоны.
— Демоны? — не выдержал кто-то из строя.
— Да, они пробираются в крепость по подземным штольням, когда-то по ним снабжали крепость во время осады. Теперь уже никто не знает, где эти ходы, но чудовища ими пользуются. Помимо ходов во многих старых домах Арума имеются пустотелые стены, которые прежде также играли роль запасного выхода. В таких зданиях мы потеряли множество людей.
Сержант перевел дух, поправил пояс.
— В казарме вы в безопасности, поэтому до утра можете спать спокойно. Но это вечером, а сейчас немедленно мыться, если солдату предстоит умереть в бою, он должен умереть чистым.

99

Мыться пришлось быстро, сержант по имени Хорвуд находился рядом и все время подгонял, солдаты плескали на себя из деревянных ведер и терли друг друга скрученными жгутами соломы, смоченными щелоком.
Поблажки Хорвуд делал только раненым, к ним был отнесен и Питер. После того как они помылись, местные гарнизонные лекари тщательно обработали их раны. Питера намазали розовой притиркой, она почти не щипала.
После мытья Первую роту, как были нагишом, повели на казенный вещевой склад, где выдали рубахи, подштанники, а также удивительно красивое и богатое на вид обмундирование — синее с желтой отделкой, с ремнями и короткими сапогами, с желтыми отворотами и с каблуками, подбитыми железными подковками.
Невольники были поражены таким богатством, после неменявшихся холстяных роб это оказалось неожиданным.
Головными уборами служили похожие на сержантские каперки — их можно было надевать под шлемы, чтобы после удара с головы не свезло кожу вместе с волосами.
Неподдельная радость казенных людей вызвала у сержанта Хорвуда грустную улыбку: он-то знал, что скоро придет день главного испытания, после которого не уцелеют ни бывалые сержанты, ни эти наспех обученные рабы.
— Становись, бездельники! — крикнул он беззлобно. — За мной — не в ногу, идем получать оружие.
Позабыв про страшные рассказы, невольники оживились — ну как же, теперь им дадут настоящее оружие!
— Копейщики, к первым воротам! Рогатчики и защитники — ко вторым! — скомандовал сержант, когда они пришли к складу. Проворные кладовщики выносили копья охапками, кирасы и щиты — полудюжинами. Сержант Хорвуд помогал новичкам подгонять доспехи и утягивать ремни.
После того как всем раздали шлемы, а защитникам добавили обитые медью колотушки, сержант снова построил роту, оглядел новичков и сказал:
— Теперь совсем другое дело, теперь вас могут принять за пехотинцев второго ранжира, уже одно это может испугать вражескую кавалерию. А теперь, орлы, пойдемте, я сдам вас вашему капитану, то-то он обрадуется.
Сержант усмехнулся в усы и без команды пошел вперед, рота поплелась следом.
— Эх и тяжелая штука, — пожаловался Питер. Настоящая рогатка с полированной рукоятью и двумя острыми стальными жалами наконечника была куда тяжелее той жерди, с которой он тренировался в лагере.
— А мне ничего, — проверяя копье, ответил Крафт.
— Щиты очень тяжелые, — покачал головой белобрысый невольник. — Зато колотушка — во!
И он продемонстрировал точеную палку с медной обсадкой на одном конце и удобной кожаной петелькой на другом.
Обойдя казарму, они вышли во двор, где уже ждали капитан фон Крисп, лейтенант Горн и сержанты во главе с Уэйтом.
— Прекрасно, — улыбнулся фон Крисп.
Короткого отдыха ему хватило, чтобы переодеться, побриться и прийти в себя, он выглядел бодрым. Лейтенанта Горна, напротив, последние испытания сломили, ли и обстановка в Аруме вовсе не способствовала уверенности.
— Прекрасно! — повторил капитан. — Сейчас подождём остальные две роты и устроим небольшой смотр. Думаю, ваш бравый вид обрадует барона-полковника.

100

О возвращении основной части войска барона Литвара можно было узнать по прозвучавшему с крепостной стены рогу.
— Что это, тревога? — спросил Питер, вертя головой. Переполошились и остальные новички, но пара местных солдат продолжали возиться с большой бочкой, надевая на нее соскочивший обруч.
— Это, должно быть, войско возвращается, — угадал Крафт.
— Пойдем посмотрим?
— Насмотримся еще, да и не велел Уэйт никуда ухолить, ты же слышал, барон должен на нас посмотреть.
Питер кивнул. Пока они были в пути, так хотелось куда-то прийти, а вот теперь, оказавшись в Аруме, он не мог даже отоспаться.
А у ворот происходило уже знакомое новичкам действо: подошедшая колонна уставших и запыленных солдат остановилась, над стеной выдвинулась мачта с блоком, с помощью которой наверх подняли самого барона-полковника. Удостоверившись, что это настоящий человек, а не колдовская иллюзия, под прикрытием которой в Арум хотят прорваться чудовища Хиввы, ворота открыли, и войско стало входить в город.
Пехотинцы и кавалеристы были в запыленных доспехах, то тут то там виднелись окровавленные перевязки, в хвосте колонны несли несколько носилок с ранеными, а также тело убитого офицера.
Барону сразу доложили о неожиданном прибытии пополнения, и эта весть его обрадовала, он не возлагал на пополнение больших надежд, но хороших новостей в последнее время было так мало.
Остановив коня у здания, где находилась служебная резиденция, барон тяжело выбрался из седла и, передав поводья сержанту, сказал:
— Позовите этого капитана и предводителя отряда рыцарей, я хочу с ними поговорить.
Капитан фон Крисп и сэр Хендрикс не заставили себя долго ждать и подошли к крыльцу резиденции в тот момент, когда туда же подъехали двое кавалеристов. Один из них вдруг качнулся и, вывалившись из седла, с грохотом тяжелых доспехов рухнул на мостовую. Его шлем откатился в сторону.
Второй офицер подскочил к нему, но, заглянув в лицо, распрямился.
Подошел часовой, фон Крисп и сэр Хендрикс остановились рядом — упавший лейтенант лежал с открытыми глазами, изо рта и откуда-то из-под кирасы вытекала темная кровь.
— Он получил арбалетный болт в бою у реки, — произнес второй офицер, — сказал, что неглубоко, в седле держался крепко, но вот...
Подбежали трое солдат и лекарь, но, поняв, что опоздали, встали молча.
Капитан и сэр Хендрикс поднялись по старым каменным ступеням. За дверями стоя дремал сержант. Заслышав шаги, он отсалютовал гостям обнаженным мечом, а потом проводил на второй этаж — к барону Литвару.
Тому стоило усилий подняться из кресла и, шагнув навстречу гостям, безо всяких церемоний пожать им руки.
— Рад видеть вас здесь, господа, искренне рад. Итак, прошу вас, садитесь. — Барон жестом указал на стулья вокруг застеленного картами стола. — Расскажите, с чем пришли к нам в крепость, честно говоря, мы уже никого не ждали — дорога перерезана.
Они сели, капитан предложил сэру Хендриксу начинать первым.
— У меня в отряде двадцать семь благородных рыцарей, все служили в гвардейских полках. Правда, один, сэр Нордик, сейчас ранен в шею. Еще имеются пятьдесят семь оруженосцев, опытные бойцы, хорошие наездники, и на мечах могут, и из лука или арбалета неплохо стреляют. Трое сейчас ранены — ходить не могут, у остальных лишь царапины. Лошадей хватает — четыре еще в запасе, оружие тоже все при нас, нуждаемся только в провизии.
— Это ценный вклад, сэр Хендрикс, спасибо. Что у вас, капитан?
— Со мной пятеро рейтар, девяносто три пехотинца четвертого ранжира и двести пятьдесят семь казенных людей, едва обученных до пехотинцев второго ранжира, знают только действия в оборонительном строю, так и экипированы.
— Я видел их во дворе. В отличие от окон в других зданиях у меня хорошие дубовые ставни, поэтому пока светит солнце, здесь светло... — Барон достал из ящика платок и отер запыленное лицо, потом взъерошил еще не высохшие после шлема волосы. — Выглядят они хорошо, издали можно принять их за колдстринцев.
— За колдстринцев?
— Это ведь их мундиры — пехота пятого ранжира, стена, а не люди были, но семь лет назад все полегли в битве с превосходящими силами паши Нигмана. Знамя было потеряно, и полк расформировали, а вот амуниция на шесть сотен солдат осталась. — Барон мечтательно вздохнул. — Хорошие были солдаты, случалось, противник отказывался атаковать их ряды, поскольку понимал бессмысленность попыток.
Барон еще помолчал, пригладил волосы и, извинившись, расшнуровал и снял кирасу, с глухим стуком опустил ее на пол. Встал, прошелся по кабинету, бросив взгляд в окно, потом остановился напротив застекленного книжного шкафа.
Странно было видеть человека, только что вышедшего из боя, рядом с золочеными корешками книг.
— Вам в некотором роде повезло, господа. Вы прибыли в момент, когда вот-вот состоится генеральное сражение, вы не испытаете того ужаса, в котором мы живем. С одной стороны, мы за стенами надежной крепости, а с другой — ночью мы в плену чудовищ Хиввы. Они проникают сюда по старым катакомбам, под Арумом остался целый подземный город, а карты его давно утеряны. Кажется, мы завалили уже все выходы, но они находят новые лазейки — эта война бесконечна, и мы несем потери.
— Прошу прощения, господин барон, в городке нас атаковали какие-то жуткие карлики — уж не их ли вы имеете в виду? — спросил сэр Хендрикс.
— О нет, те, о ком вы говорите, — горные карлики, они живут на границе Хиввы, они, конечно, ужасны, но сущие младенцы по сравнению с теми, кто охотится здесь на нас. Король карликов Ваанута потребовал от меня пятьдесят тысяч дукатов за лояльность, однако я ему отказал: у меня нет таких денег, да и не станет он держать слова — до Хиввы рукой подать, а мы ему чужие.
— Кажется, нам удалось его подстрелить, господин барон, — осторожно заметил фон Крисп.
— Подстрелить? Каким же образом?
— Я не уверен, что это был король, но кто-то находился в черном дощатом ящике на колесах...
— Это не король, это второй человек среди карликов — магистр Бромма. Он может управлять карликами, словно роем пчел.
— Именно так и было, господин барон, нашему сержанту удалось прострелить его убежище из барийского лука.
Барон Ливар помолчал, обдумывая услышанное. Капитан посмотрел в угол — там, словно отсеченная голова, валялся шлем барона с закрытым сетчатым забралом.
— Возможно, это на какое-то время остудит Ваануту.
— Разрешите задать еще один вопрос, господин барон? — спросил сэр Хендрикс.
— Конечно, господа, задавайте вопросы безо всяких церемоний. Так мне будет проще ввести вас в курс дел.
— В чем сейчас состоит инициатива императорских войск?
— Мы ежедневно выезжаем к реке, где солдаты мурпазы Эльдерсая пытаются переправить на наш берег Черный Камень — Каиппу. Если им это удастся, вся разрушающая мощь Хиввы вырвется наружу, и тогда ее не сдержать никакими легионами. По моим сведениям, камень весьма велик и для его переправки нужно ставить хорошую переправу, но вот навести ее мы Эльдерсаю не даем, вынуждая самому принять бой на выгодных для нас позициях тут неподалеку — на трех холмах. Потом, если ему повезет, мы отойдем в крепость и продолжим сопротивление.
— А почему нельзя поставить переправу в другом месте?
— Здесь единственное место, где Куиппа может пересечь реку, в других местах вода этот камень обязательно поглотит. Поэтому и стоит Арум на этом месте с незапамятных времен, запирая Куиппе вход на наш берег.
— А как же калхинуды, господин барон? Эти чудовища летают где хотят.
— Нет, не где хотят, они ненадолго залетают на этот берег и с рассветом спешат вернуться.
— Мы видели, как одна из них кружила у горизонта.
— Может быть, но днем они не опасны — при свете солнца они слепы.
— Господин барон, почему же Эльдерсай медлит, ведь у него численное преимущество? — спросил сэр Хендрикс. Его доспехи были наклепаны на новый жилет из бычьей кожи и слегка поскрипывали.
— У Эльдерсая двадцать тысяч, почти все это — кавалерия, однако он хитер и желает убрать нас руками Хиввы, а самому со свежим войском двинуться на разграбление севера. У нас едва набирается пять тысяч, но в основном это проверенные воины, и каждый может взять на себя троих, а то и пятерых туранов. Мы не прочь столкнуться с ними, однако он до сих пор избегал этого.
— Почему же теперь решился?
— Разведка докладывает, что туранский хан Шарындасай недоволен его действиями и послал другого мурпазу заменить Эльдерсая. Вот он и решил отличиться, дескать, победителей не судят. Это и нам на руку, мы изнемогаем в ночных схватках с чудовищами, сейчас стали опытнее, но поначалу пытались рубить их мечами, оттого и гибли.
— Как это так — рубить и гибнуть?
— Сюда проникают лишари и убуйны, так называли их жившие на реке лекари-травники. От них я много узнал, ведь моя служба в Аруме, с небольшими перерывами, длится уже двенадцать лет.
Барон улыбнулся каким-то далеким воспоминаниям. Видно, не всегда в Аруме жизнь была безрадостной.
— Лишари — это чудовища из Хиввы, у них черная кровь, они сильны и выносливы, их ладони похожи на рачьи клещи, подкопы и разборка стен — это их работа. Лишарь проворен, но не более чем человек, его можно зарубить хорошим ударом — панцирь его крепок, но от доброго меча не спасет. Правда, сталь от его крови чернеет, но ее можно поправить утренней росой.
Фон Крисп кивнул: точно таким способом слуга Корнелий исправил его собственный меч, после того как капитан зарубил им эртадонта.
— А вот убуйны опаснее, они мельче, не больше собаки среднего размера. В свете факела выглядят зеленоватыми и студенисто-прозрачными, такого так и хочется разнести хорошим ударом. И разносили, однако зеленая кровь убуйнов очень едкая, сталь сжигает так, что меч потом никуда не годится, но самое главное — воздух от этой крови делается ядовитым. Если разрубить убуйна в помещении, через час живых уже не останется, поэтому выход один — жечь их огнем.
— Как будто просто, — заметил сэр Хендрикс.
— Убуйны имеют сил на один-единственный бросок, вцепляются в жертву своими шестью крючковатыми лапами и вонзают в него полый стилет, чтобы впрыснуть яд. Потом через него же высасывают человека изнутри, оставляя лишь тонкую, будто нарочно выделанную кожу.
— Как паук с мухой?
— Вот именно.
— Откуда же они берутся?
— Лишари приводят их из нижних миров, они их проводники.
— Да где же смыкаются эти миры? — удивился фон Крисп.
— В кольце гор, зовущемся Хиввой.
— Господин барон, я хотел спросить о карсаматах... — произнес фон Крисп. — Они не могут вмешаться или в открытую перейти на сторону туранского мурпазы?
— Карсаматам мы уже преподали здесь несколько уроков, и засады были, и загоны. Они потеряли не одну сотню всадников и на время ушли в тень, им тоже хочется свалить нас чужими руками, и они ждут туранов.
Во дворе прозвучал гонг. Барон поднялся, поднялись сэр Хендрикс и фон Крисп.
— Это сигнал на ужин. Больше мы сегодня не увидимся, после ужина здесь прячутся, а часовые укрываются на башнях. До завтра, господа.

101

Ужин был обильным, давно невольники не ели ничего столь вкусного и питательного. Сначала им дали разваренный рис с медом на топленом масле, потом жирный сыр — кто сколько съест.
Некоторые съели много и того и другого, а когда поднялись в казарму и заложили лестницу каменной плитой, начались хождения в туалет — в каморку, где стоял большой медный таз.
От частого снования туда и обратно запах отхожего места распространился по всей казарме, на тех, кто объелся, стали ругаться, однако находившийся здесь же сержант Уэйт лежал на соломенном матрасе и не обращал на ссору внимания. Он смотрел на дрожащее пламя свечей и поигрывал дубинкой одного из защитников, ему предстояло не спать, следя за тем, как будут нести караульную службу новички.
Питеру, Крафту, Спиросу и Густаву повезло: они не попали в караул и имели возможность выспаться. Свое оружие, как и все остальные, сложили в проходе, а обмундирование повесили на специальные деревянные распорки, имевшиеся на всех топчанах.
— Ну и как вам это нравится? — спросил Густав, он притащил с собой в казарму несколько сухарей, однако съесть их решил, когда все уснут.
— Жратва хорошая, — погладив брюхо, сказал Крафт.
— А мне очень мундир понравился, — признался Питер, погладив пахнущее мышами тонкое сукно. Размер был велик, но Питер все равно был доволен. Покажись он в таком виде в Гудбурге, девушки своим вниманием его бы не обошли. Последнее время он часто думал о девушках, так повлияла на него встреча с пышнотелой ворожеей.
— А вот интересно, море отсюда далеко? — снова спросил Густав.
— До моря полтора дня ходу, — ответил Спирос. — Увижу ли я его когда-нибудь...
— Увидишь, конечно, вот разобьем туранов — и дадут нам вольную, тогда съездим к тебе на остров, — заверил Питер.
— А у тебя там кто-то остался? — спросил Крафт.
— Сестра.
Беседа шла ни о чем, Питер пригрелся и под дрожание слабого пламени свечей незаметно для себя уснул.
Проснулся он от какого-то гула и, открыв глаза, поначалу ничего не понял. Он находился в той же казарме, только топчаны его товарищей были пусты. Оглядевшись, он увидел, что почти все невольники Первой роты стоят в проходе.
— Ну ты и силен спать, — остановившись рядом, усмехнулся Витас, он находился на дежурстве, поэтому был в мундире.
— А что это за шум?
— А это, брат, нечисть в стены бьет. Два часа уже такая музыка, удивляюсь, как ты и спать-то мог!
Питер стал прислушиваться, помимо ухающих ударов в стены казармы, отчего содрогалось все здание, с улицы доносились какие-то голоса.
— Ребята, выходите — погуляем! — зазывал звонкий девичий голос.
— А они нас боятся, — ответила вторая девушка, и они засмеялись.
— Точу ножи-ножницы! — закричали совсем рядом.
— Молоко-молоко! Свежее молоко, прямо из-под коровки! Подходите, люди добрые, недорого отдам! — предлагала молочница.
И снова:
— Ребята, выходите — погуляем!
— Точу ножи-ножницы!
— Ишь как выводят, сволочи, — заметил кто-то из невольников. — Прям как на площади.
— Ничего, пусть выводят! — ответили ему. — За такими стенами им нас не взять.
Только были произнесены эти слова, как послышался скрежет отодвигаемой каменной плиты, ею закладывали на ночь выход на лестницу.
Все с криками бросились держать ее, но тут же отпрянули — край плиты приподнялся просунутой под нее черной клешней, а в образовавшуюся щель, извиваясь, протискивалась зеленая, словно лишенная костей лапка.
— Руби ее, Витас! — закричали невольники. У Витаса, как у дежурного, имелся меч.
— Назад! — приказал сержант Уэйт, яростно расталкивая всех дубинкой и держа в другой руке трещащий смоляной факел. — Не вздумайте рубить — себя погубите!
Все подались назад, пропуская сержанта. Тот приподнял факел повыше, рассматривая конечности чудовища, и еще раз прокрутил в голове полученные указания: зеленых — жечь, черных — рубить. После этого поднес факел к длинной, покрытой пульсирующими наростами зеленой лапе и, чуть помедлив, ткнул в нее.
Чудовище заверещало и отдернуло конечность, да так, что подпрыгнула плита.
— Не нравится, сволочь! — возликовал сержант и, перехватив дубинку в правую руку, со всего размаха ударил по черной клешне. Однако ничего не произошло, клешня пошевелилась, но не убралась, а из-под плиты послышалось недовольное урчание.
Сержант ударил еще несколько раз, но безрезультатно.
— Меч давай! — закричал он в запале.
Витас подал меч, и тогда, с трех ударов, удалось пробить толстую костяную защиту лишаря. Брызнула черная кровь, чудовище отдернуло поврежденную лапу, и каменная плита с грохотом встала на место.
Несколько человек заорали «ура!», но сержант обругал их, приказав заткнуться и встать для надежности на плиту.
Они встали — человек десять, да так и стояли до самого утра. Всем стало понятно, почему у солдат и офицеров гарнизона красные глаза — они ночи напролет караулили двери и окна.
Сержанту удалось поспать урывками часа полтора, его солдатам — по два с половиной. Когда встало солнце и в щели между оконными камнями проникли его первые лучи, сержант Уэйт, небритый, с запавшими глазами, приказал чуть отодвинуть плиту, чтобы можно было просунуть лишь руку.
Плиту отодвинули, и он согласно инструкции стал ждать.
Скоро на лестнице послышались шаги, пришел местный лейтенант, он просунул в щель руку, и Уэйт полил ему ладонь водой. Если бы это было чудовище, отводившее людям глаза колдовством, его лапа на мгновение приняла бы первоначальный вид. Но с лейтенантом все было в порядке.
— Отодвигайте, — скомандовал сержант и облегченно перевел дух. Первую ночь они продержались.

102

После плотного завтрака во дворе перед казармами капитан устроил бойцам трех рот небольшую тренировку. Отрабатывали уже знакомые построение и повороты. Делать это в сапогах, кирасах и шлемах, да еще с полновесным оружием, в полтора раза более тяжелым, чем учебные жерди, было нелегко. За полчаса все взмокли, однако капитан не разрешал снимать шлемы и кирасы, он знал, что невольникам необходимо пообмяться в новых мундирах и амуниции.
Особенно тяжело приходилось защитникам, ведь вместо легких дощатых щитов им выдали щиты, обитые коваными пластинами, которые были и шире, и выше учебных.
— А что же вы хотели?! — распекал их капитан, когда защитники падали от изнеможения или не могли подняться с колена под тяжестью щита и утяжеленной дубинки. — Большой и прочный щит вам пригодится, когда придется защищать ваших товарищей из второй и третьей шеренги от стрел и арбалетных болтов.
Фон Крисп не рассчитывал на такое оснащение, обычно казенных людей вооружали чем попало — плохонькими деревянными щитами, вместо кирас — кожаными простежками. А уж какие они несли потери от стрел — и говорить было нечего, капитану приходилось видеть десятки убитых в голову стрелами, пробивавшими войлочные каперки под раскатанной медью.
«Знать бы, что так вооружат, учил бы их чуть иначе», — досадовал капитан.
Еще не прозвучал обеденный гонг, когда со стен увидели возвращавшееся войско.
— Отдыхайте! — махнул рукой капитан и направился к штабу, ожидая новостей. По дороге встретил сэра Хендрикса, тот выглядел бодро, хотя признался, что тоже плохо спал в эту ночь.
— Пришлось утром размяться, помахали с сэром Рутгером мечами.
Едва они подошли к крыльцу резиденции барона Литвара, тот появился верхом в сопровождении пяти офицеров — было видно, что они спешат. Увидев капитана и сэра Хендрикса, барон махнул им рукой:
— Очень кстати! Поднимайтесь ко мне — важные новости!
Следом за остальными капитан вошел в комнату, почему-то подумав, что стульев на всех не хватит, однако садиться никто и не собирался.
— Итак, господа, для тех, кто не знает, — мурпаза Эльдерсай подошел к деревне, что в двух милях от реки на противоположном берегу. Это означает, что завтра рано утром он перейдет реку напротив трех холмов и будет готов принять бой. Сведения точные, получены от лазутчика, услугами которого я давно пользуюсь.
— Значит, завтра генеральное сражение? — спросил фон Крисп.
— Да, капитан. Думаю, завтра около полудня все и произойдет. У Эльдерсая больше нет времени, ему на смену идет другой мурпаза.
— А не может он напасть ночью, господин барон? — спросил сэр Хендрикс. — Или перейти реку в другом месте?
— Выше и ниже по течению река значительно уже и потому глубока. Что касается ночи, она столь же небезопасна для войска Эльдерсая, что и для нас.
— Но я думал, они союзники, — удивился сэр Хендрикс. — То есть я имел в виду туранов и чудовищ, что шастают по ночам.
— Возможно, слуги Хиввы и не преследуют войска туранов, однако при случае сожрут туранского кавалериста вместе с лошадью. Во всяком случае, Эльдерсай не станет испытывать на себе их лояльность.
— Итак! — Барон снял шлем и положил рядом с собой на карту. — Порядок расстановки войск у нас уже есть, кое-что уточню ночью, и с первыми лучами солнца, когда войска Эльдерсая только выступят из деревни, мы двинемся к трем холмам. Если имеются какие-то вопросы — задавайте, потом времени не будет. Капитан фон Крисп и вы, сэр Хендрикс, не стесняйтесь.
— Господин барон, а не может Эльдерсай ударить по Аруму, пока мы будем на позициях у трех холмов? — спросил капитан, этот вопрос не давал ему покоя.
— Все подходы к крепости открыты, а на стенах у нас восемь баллист калибра восемьдесят фунтов. Все участки вокруг них пристреляны и занесены в прицельные назидания: когда баллиста заряжена гранитной дробью, это весомый аргумент. Поэтому на приступ Арума Эльдерсай пойдет лишь в крайнем случае, да и то днем, а коли сразу не получится взять крепость, будет на ночь убираться за речку.
Ответив еще на несколько вопросов, барон отпустил офицеров к солдатам. В компании сэра Хендрикса капитан возвращался на казарменный двор и думал о том. как все это непохоже на те кампании, в которых он участвовал. Там все было понятно — полевой лагерь, маневры кавалерии, оборонительные построения пехоты. Здесь же все переворачивалось с ног на голову, но, странное дело, это почти не беспокоило капитана. А уж донимавшие его прежде угрозы военного суда, боязнь расправы карсаматов и упущение выгоды от «золотого пленника» казались какими-то пустяками, сущей ерундой.
«Надо проведать коня», — решил капитан и, распрощавшись с сэром Хендриксом, направился к конюшням.

103

После жестокой тренировки руки и ноги дрожали. Питер сидел на каменном приступке, ограждающем закрытый бассейн, и смачивал лицо водой, зачерпывая ее из деревянного корытца. Рядом сидели его товарищи, также отходившие после нелегкого учения. До обеда у них была возможность отдохнуть и прийти в себя.
— Сбегу я, не стану в битве участвовать... — пробубнил Густав после долгого молчания.
— А чего? Подождал бы уж, перебьем туранов, получим вольные в отпуск, — без тени иронии произнес Крафт, словно сам верил в это.
Густав пристально на него посмотрел, ища подвох, но Крафт был невозмутим.
— Ты не понимаешь, я не переживу этой битвы — меня там обязательно убьют. — Густав вздохнул. — И тогда брат точно заберет мой скот, весь — без остатка.
— Да, плохи твои дела, — согласился с ним Спирос и пошевелил пальцами босых ног. Рядом стояли сапоги, на них сушились портянки. — Племенной скот на дороге не валяется, а ты все никак не решишься бежать. Я бы сбежал, будь у меня такие коровы.
Сидевшие вокруг бойцы Первой роты сколько могли сдерживались, но потом стали хихикать.
— Вот сидим мы тут, смеемся, а ночью здесь будут ходить чудища — во как, — произнес вдруг Витас, и смеха как не бывало.
Громко топая, мимо пробежал конюх.
— Где ваш лейтенант? Горн, кажется!
— У себя должен быть, у них на первом этаже апартаменты, — ответил Крафт. — А чего случилось?
Конюх не ответил, махнул рукой и побежал к входу на первый этаж, но потом обернулся и крикнул:
— Сеча завтра будет, вот что!
— Сеча?
Крафт вскочил, его примеру последовали остальные, босые люди стояли и переглядывались, потом кто-то кинулся обуваться, другие стали разбирать сложенное у стены оружие, как будто отправляться нужно было прямо сейчас.
— Этого не может быть! Этого не должно быть! — воскликнул Густав, потрясая кулаками. У него не хватало духу сбежать, однако, пока не дошло до генерального сражения, оставался шанс, а теперь его уже не было.
После обеда все вернулись во двор, но в казарму никто не поднимался. Вторая и Третья рота держались поблизости — рядом с «ветеранами» Первой роты они чувствовали себя увереннее. Некоторые, взяв рогатку или копье, пытались тренироваться самостоятельно, привыкая к тяжелому оружию, но большинство выглядели подавленными. Все они знали, что ждет их в конце пути на юг, но надеялись, что это будет не так скоро.
Появился лейтенант Горн, он уже поговорил с капитаном фон Криспом, по его примеру сходил на конюшню — посмотреть, как там его конь. Лошади, также трудно проводившие ночи в осаде чудовищ, нервничали. Горн поговорил с конюхом и пошел пройтись. На улицах теперь было многолюдно, солдаты деловито таскали куда-то охапки стрел и корзины с перевязочным материалом. Прямо на мостовой ковали лошадей.
Почувствовав себя лишним, Горн отправился к казармам, но и там не нашел облегчения. Новобранцы из казенных людей выглядели подавленными, суровые и немногословные рейтары занимались чисткой оружия. Пехотинцы из бывшей охраны старательно шутили, однако всем это давалось нелегко.
— Ишь какой бледный, — подсаживаясь к Питеру, произнес Густав, кивая на лейтенанта.
— Мне тоже страшно, — ответил тот и вздохнул. — Наверное, даже капитан боится.
— Да брось ты, он, по-моему, ничего не боится. Такой сам кого хочешь напугает... — Густав помолчал, а затем, нагнувшись к Питеру ближе, шепотом произнес: — А давай вместе бежать, а?
— Куда ж теперь бежать, если на войну завтра? — удивился Питер. — И потом, мы ведь только до вечера и доживем, а как появятся чудовища, так и конец нам.
— Глупое ты дите. — Густав захихикал. — Это лишь тут такое безобразие творится, а убежим мы миль на десять, все позади останется. А дальше прямая дорожка домой. Ты ведь, кажется, из Гудбурга?
— Ну да.
— Значит, почти до конца вместе пойдем, так-то оно сподручнее.
— Нет, — подумав, ответил Питер, — не уверен я, что все так хорошо, как ты описываешь. Останусь я, Густав, что с моими товарищами будет, то я с ними и разделю.
— Как знаешь. — пожал плечами Густав. Он надеялся, что, доберись они вдвоем до Гудбурга, родители или другие родственники Питера отсыплют ему монет за доставку мальчишки. Хитрый литонец давно догадался, что Питер не из простых.

104

Как и следовало ожидать, ночь прошла беспокойно, чудовища будто знали о намечавшемся назавтра генеральном сражении и стремились как можно сильнее измотать солдат. Помимо криков со двора, призывов погулять или выпить в адрес невольников посыпались угрозы.
— Мы вас живьем сожрем, молокососы! — голосами, от которых стыла кровь в жилах, выли уйбуны.
— Изрублю в куски поганцев! — грубо рявкал лишарь.
— А я с живых шкуру буду снимать — попью кровушки...
Потом снова начали бить в стены, да так, что из пазов выпадала старая замазка. Опять пытались сдвинуть закрывавшую вход каменную плиту, но сержант заранее поставил на нее десять человек и на всякий случай дал им факелы. Когда чудовищам не удалось поднять плиту, они обрушили всю свою силу на стены. Били долго и сильно, под утро из внутреннего слоя стали выпадать камни, и, хотя стены были сложены в два ряда, где-то все же образовались дыры, уйбуны полезли в них зелеными лапами, но их быстро поджарили.
Так прошла ночь.
— Солнце! — радостно воскликнул сержант Уэйт, заглянув в щель между камнями.
Все вздохнули с облегчением и стали тушить факелы. Ночь пережить удалось, но удастся ли дожить до вечера?
С первыми лучами все три роты и пехоту выгнали во двор перед казармами. Воздух был свеж и прохладен, до полуденной жары оставалось много времени, и Питеру вдруг показалось, что скоро он проснется в своей уютной комнате в доме дяди, где нет никакой войны.
— Выступаем немедленно! — прервал его мысли капитан. Он был уже в доспехах, в одной руке держал шлем, на локте другой — щит с чужим гербом, своего он не привез. — Есть и пить будем по пути, а если задержимся на позициях — то и там тоже!
— Что значит задержимся, Крафт? — спросил Питер.
— Потряси головой, шлем не должен болтаться.
— Не болтается, я под него каперку подложил, — ответил Питер, чувствуя, как мерзнут под холодным железом руки и ноги. Ему показалось, что на накладках отсутствуют матерчатые подкладки, пришлось даже проверить — не оторвались ли. Подкладки были на месте, а зуб на зуб все равно не попадал.
— Это у тебя мандраж, — пояснил Крафт, человек более опытный.
— А он пройдет?
— Пройдет во время боя.
— Пошли! — крикнул капитан. — Интервал держать побольше, чтобы не поранить друг друга в спину!
Первые ряды двинулись, рогатки стали опускаться, тащить их в вертикальном положении было невозможно — слишком тяжелы. Защитники волокли на спинах тяжелые щиты, дубинки висели на поясах.
— Ну, кажется, выступили! — произнес сержант Уэйт, внимательно оглядывая проходящих мимо солдат, чтобы сразу заметить недостаток в амуниции, если таковой будет.
Проходя по тем же, что и накануне, улочкам, но уже не толпой бродяг, а вооруженными, одетыми в новое солдатами, невольники покидали крепость и сразу оказывались на солнечной стороне крепости. Над луговыми цветами здесь порхали бабочки, жужжали шмели, однако никто на это не обращал внимания.
В голову колонны проскакали пятеро рейтар. Лишь они. по мнению Питера, были в своей тарелке. Их красно-синие мундиры были вычищены, черные сапоги блестели, а лошади лоснились, как будто их неделю держали на откорме.
— Смотри, как дорога-то истоптана, — сказал конопатый Витас. Он вместе с Питером и Густавом оказался в одном ряду, поскольку, как и они, шел с рогаткой.
Питер кивнул, он уже заметил, что перед ними прошла кавалерия, а значит, никаких сюрпризов на дороге их не ожидает. Колонна шла на запад вдоль крепостной стены, справа, ярдах в полуторастах, начинался кустарник, за ним вдали синел лес — он казался Питеру враждебным.
Стена кончилась, колонна миновала угловую башню, и слева открылся бескрайний простор — чистый берег, голубая гладь реки, а на том берегу высокие деревья, за которыми, возможно, укрывались вражеские лазутчики.
Со стены донесся скрип, Питер поднял голову и увидел мачту катапульты. В ее корзине на трех поводках уже лежал какой-то снаряд.
— Ох и врежут они, если кто сунется! — заметил Витас, в его голосе слышалась бравада, призванная задавить страх.
— Что толку, до позиций все равно не дострелят, — пробормотал один из защитников, с красным лицом и в съехавшем на уши шлеме.
В это время сзади послышался топот. Питер оглянулся — по обочине ехал отряд рыцарей во главе с сэром Хендриксом.
— О-о! — протянул кто-то. Зрелище поистине было завораживающее: начищенные до блеска доспехи с золотыми узорами, раскрашенные в цвета знамен щиты и плюмаж на шлемах. Под стать рыцарям были их лошади, в красивых попонах, защитных фартуках из кожи и кольчужной вязки, с наколенниками и в налобниках.
За строем рыцарей ехали их оруженосцы, в шлемах с надглазиями, в хороших кольчугах, при мечах и щитах, а также с арбалетами и луками за спинами.
Когда отряд проехал, Витас победоносно посмотрел на согнутого защитника и сказал:
— Ну что, эти-то небось доедут до позиции?
В ответ защитник поправил шлем и, неожиданно улыбнувшись, ответил:
— Эти доедут, будь спокоен.

105

Три холма, о которых уже все знали, при ближайшем рассмотрении оказались скорее возвышенностями, невесть как образовавшимися тут — то ли вследствие разрушения настоящих холмов, то ли насыпанные людьми. На это указывало правильное расположение возвышенностей — две из них были обращены к реке, а третья, чуть подальше, указывала на север. Располагались возвышенности как раз напротив единственного годившегося для преодоления реки места.
— А и впрямь удобное местечко, — заметил Крафт. Понемногу строй смешался, и он оказался рядом с рогатчиками. — До самой реки все просматривается, а с холма так и дальний берег заметен будет.
— А сколько до него? — спросил Питер, поправляя шлем — промокшая от пота каперка стала тоньше, и шлем съезжал на уши.
— Ну... может, полмили будет.
— А как быстро может проскакать это расстояние кавалерия?
— Ты боишься, что мы не успеем добраться до позиций? — усмехнулся Крафт.
— Есть немножко. Вдруг они прямо сейчас ударят?
— Ну, во-первых, они не дураки, чтобы без подготовки, переведя пару сотен, тут же атаковать нас, а во-вторых, вон, видишь, стоит наша кавалерия, им с пригорочка все хорошо видно. Если тураны поспешат, эти их сразу отбреют.
Вместе с Питером стали рассматривать стоявших на возвышенности кирасир и другие невольники.
— Спасибо, приятель, успокоил, — поблагодарил Крафта кто-то из другой роты. Колонна подошла к возвышенности, выделенной войску капитана фон Криспа, и солдаты начали на нее взбираться. Уклон оказался едва заметен, однако тащить на себе кирасы, шлемы и оружие было очень непривычно. Пот заливал глаза, ноги подгибались, и многие падали. Упал и Питер.
— Эх, травка хорошая! Сюда бы коровок! — почти простонал Густав.
— Я думал, ты уже убег, — подколол его земляк Витас.
— Убегешь с вами! Мне ж компания нужна, а никто не хочет, словно медом им тут намазано, на войне этой.
— Дистанцию держать, дистанцию! — прокричал обогнавший всех сержант Уэйт. — А то задницы друг другу попрокалываете, вояки!
— Эй, кажется, тураны! — воскликнул кто-то, и все разом обернулись. Действительно, от реки скакали дюжины две всадников, однако даже отсюда было видно, что это свои.
— Протри глаза-то, паникер! — стали ругаться другие. Обознавшегося подняли на смех, однако было заметно, что многие струхнули.
Наконец небольшой подъем был преодолен, и капитан фон Крисп, забравшийся сюда на лошади раньше всех, соскочил на землю и принялся расставлять людей так, как предписал ему полковник-барон Литвар. При этом он то и дело обращался к лейтенанту Горну, чтобы вывести того из состояния ступора, однако выходило плохо — Горн был бледен и с тоской посматривал на север.
«Прощается, — догадался капитан. — Ну и дурак».
Участник не одной кампании, фон Крисп знал, что перед боем лучше злиться на врага, чем думать о собственной смерти. Если человек готовился умереть — он обязательно погибал. Напротив, те, кто желал наказать неприятеля, выходили живыми из самых кровопролитных рубок.
Наконец невольники были построены в привычный им порядок и, ощутив локоть товарища, почувствовали себя увереннее. Капитан прошел вдоль боевого порядка и подумал, что ярдов с пятидесяти их вполне можно спутать с колдстринцами, но не ближе. Ближе уже видны висящие, как на вешалках, мундиры, шлемы на ушах, а еще ближе — страх в глаза и даже слезы.
«Нет, это не колдстринцы», — вдохнул капитан и посмотрел на соседний холм. Там строились пехотинцы четвертого и даже пятого ранжира, у этих все было при себе — луки, мечи, широкие щиты, у солдат, одетых в малиновое, имелись копья с крюками — ссаживать с лошадей всадников. Позади первого рубежа обороны был развернут еще один порядок пехоты, а фланги холма прикрывались небольшими дополнительными построениями — «флажками». Дальше всех размещались две сотни кирасир, это был самый защищенный холм, поскольку там во время битвы должен был находиться со штабом барон Литвар.
Третий холм, находившийся позади первых двух, был прикрыт пехотой и четырьмя сотнями кирасир — они являлись резервом для поддержки флангов на случай угрозы взятия какого-то из холмов.
У фон Криспа позади боевых порядков трех новых рот стояла испытанная пехота — сотня охранников. Им предстояло выполнять роль стрелков — лучников и арбалетчиков. Кавалерийскую составляющую представляли рыцари сэра Хендрикса, они стальной стеной поблескивали на солнце, дополненные полусотней оруженосцев. Такое прикрытие тыла внушало фон Криспу уверенность, его не слишком волновало численное превосходство туранского мурпазы Эльдерсая: в бою все решала выучка.
Тяжело клонясь к земле, ломовые лошадки втаскивали на позиции телеги с перевязочным материалом, снопами стрел и неподъемными промасленными мешками с арбалетными болтами. Везли бочки с водой, сыр, вяленое мясо и сухари.
— Мы здесь надолго, что ли? — спросил Густав.
— А ты думал, по-быстрому побьем туранов и домой пойдем? — натянуто улыбнулся Спирос. В последние дни он был молчалив и бледен, куда подевались его всегдашние решительность и живость.
Питер заметил, что и Крафт озадаченно косится на Спироса. За время пути их товарищ то ли не оправился от избиения, то ли заболел.

106

Солдатам разрешили перекусить в строю и даже положить на траву оружие, однако садиться запретили, чтобы не потеряли боевой дух.
Прошло более часа, как все стояли на позициях, но неприятель все не появлялся. К капитану фон Криспу прибыл лейтенант-сигнальщик, при нем были два флажка — желтый и красный. Ими он умел подавать сигналы специальной военной грамоты, сообщая начальству о состоянии дел на фланге, а также получать приказы.
Лейтенант Горн ненадолго заинтересовался коллегой с флажками, тот стал с охотой объяснять, что и как делает.
— Кто это? — спросил Питер.
— Военный колдун, — пошутил Крафт. — Он барону сигналы будет подавать, чтобы курьера не нужно было посылать.
— Хитро придумано. — Питер вздохнул, он немного успокоился и перестал мерзнуть от страха.
От реки показался еще один отряд разведчиков, теперь они скакали во весь опор.
— Ну, кажется, чего-то увидели, — заметил Крафт.
Всадники с разгону влетели на баронский холм, и в них впились сотни глаз, чтобы по жестикуляции определить, идет ли враг.
На правом фланге, среди бывалых солдат, никто не дрожал и не отпускал соленых шуток, чтобы скрыть страх. Волнение проявлялось лишь в частой проверке амуниции, арбалетов, луков. На прискакавших разведчиков, казалось, никто не обратил внимания.
— Господин барон! — Офицер пытался сдержать разгоряченного коня, но тот, настоявшись в крепости, приплясывал от желания поскакать еще. — Господин барон, они начали переправу! Первые сотни уже на этом берегу, переходят по всей ширине реки. Сколько прибывает войск, за лесом рассмотреть не удалось, но поток непрерывный.
— Значит, это не экспедиционный отряд, а сам Эльдерсай. Весь, до последнего кавалериста. И это хорошо.
— Чем же хорошо, господин барон? — поинтересовался стоявший рядом седой майор.
— Тем, что не случится какой-нибудь неожиданности вроде подхода резерва в разгар битвы. Нам удобнее шинировать бой, видя всего врага, а не его часть. И потом, они могли бы провести половину через брод выше по течению.
— Но туда тридцать миль, да и лазутчики наши не дремлют.
— Вот и Эльдарсай, полагаю, так же рассудил. Особой выгоды этот обход ему бы не принес.

107

Казалось, время остановилось. Вместе с повисшим в зените солнцем оно раскаляло броню, дурманило, ввергая солдат в состояние отупения. Уже неоднократно в плывущем разогретом воздухе кому-то мерещились всадники, но это были лишь галлюцинации.
В очередной раз кто-то неуверенно произнес:
— Кажется, идут...
Но никто не обратил на это внимания.
— Да идут же, идут! — воскликнул другой, и тотчас все остальные начали повторять наперебой:
— Идут! Тураны идут!
Черные фигурки всадников поднимались будто из воды, а на самом деле становились видны, лишь поднявшись по пологому берегу.
Сначала не больше десятка, потом шеренга стала удлиняться, и вот уже они растянулись во всю ширину берега — тысяча, а может, и две тысячи всадников. Тураны двигались непрерывным потоком, заполняя все больше пространства, словно расползающаяся чернильная клякса.
— Становись! — скомандовал сержант Уэйт.
Забряцало оружие, Питер встал позади Крафта и поднял над его правым плечом рогатку.
— Эх, сейчас попрут, — произнес кто-то из защитников.
— Не попрут, они еще не построились, — ответил Крафт.
Питер перевел дух, он уже собрался отражать нападения врага, а тут опять отсрочка. Через одного человека от Крафта стоял копейщиком Спирос, позади него, рогатчиком, — Густав.
Туранов становилось все больше, казалось, они затопят собой всю прибрежную долину.
— Не дрейфь, ребята, главное для победы не количество, а решимость и выучка! — успокаивал сержант Уэйт, расхаживая позади боевых порядков с обнаженным мечом. Остальные сержанты стояли тихо: не все были ветеранами.
Когда Питеру показалось, что туранская конница заняла почти весь берег, эта черная клякса стала оформляться в отдельные сгустки. Поначалу они выглядели бесформенными, потом у них появились углы и стороны — тураны строились в боевые порядки и оттого выглядели еще страшнее.
Теперь можно было рассмотреть и военачальников, они гарцевали перед своими полками, и золото отражалось на их позолоченных латах, посылая зайчики в сторону войск барона Литвара.
— Ишь, распетушились, сволочи, — произнес Густав.
Сзади раздался шелест полотнищ — офицер-сигнальщик с помощью флагов докладывал барону о готовности войск на левом фланге. В ответ ему пришла депеша, и он передал ее фон Криспу:
— Господин капитан, арбалетчикам приготовиться на двести ярдов!
— Хорошо! — Капитан повернулся в седле. — Арбалеты — на двести ярдов, ждать приказа!
— По кому стрелять будут? — тихо спросил Питер, видя, что противник пока не двигается.
— Сейчас разведка прискачет, по ней и ударят...
И действительно, скоро перед ровными порядками вражеской кавалерии стала раскручиваться волчком группа из пары сотен всадников. Они скакали по кругу, распаляя себя криками, потом сорвались с места и помчались куда-то в сторону крепости Арум, однако не успели солдаты фон Криспа удивиться такому странному маневру, как туранские всадники стали разворачиваться и, набирая скорость, помчались прямо на них.
— Арбалеты! — закричал капитан и поднял руку.
Послышалось бряцание амуниции — пятьдесят пехотинцев подняли арбалеты на примерный угол.
— Дай! — махнул капитан, и послышался частый перестук арбалетных замков. Стальные болты блеснули на солнце и стремительными иглами понеслись навстречу целям.
— Вроде не попали, — проронил Густав, глядя, как неудержимо мчится на холм отряд туранов.
— Не долетели еще, — отозвался Крафт. — А вот теперь долетели, — добавил он, когда тураны покатились через головы лошадей. Отряд тотчас распался на небольшие группы, и те стали поворачивать назад. За ними побежали оставшиеся без всадников лошади и потерявшие лошадей тураны.
На склоне осталось семь тел кавалеристов и три убитые лошади.
— Неплохо! — похвалил капитан пехотинцев. Они снова зарядили арбалеты и готовы были к следующему залпу. Фон Крисп заметил, что и лейтенант Горн тоже разрядил в неприятеля свой арбалет, поэтому с серьезным видом заметил:
— Кажется, один из них — ваш, лейтенант!
Горн расцвел счастливой улыбкой.
«Ожил, сукин сын», — подумал фон Крисп и посмотрел в сторону неприятеля. На своем правом фланге, напротив холма с новичками, выстраивались в колонны около двадцати сотен всадников.
— Похоже, они действительно принимают вас за колдстринцев, господин капитан, — заметил офицер-сигнальщик.
— Они что же, не видят, что у нас нет знамен?! — воскликнул Горн. — Ясно же, что мы не колдстринцы! А все эти дурацкие мундиры, нужно было оставить их в чем были!
Поймав несколько неодобрительных взглядов, лейтенант замолк.
Колонны туранов пришли в движение. Капитан посмотрел на соседний холм — там заработал флагами сигнальщик.
— Господин капитан, вам предлагают действовать самостоятельно, — сообщил сигнальщик.
— Благодарю за доверие.
Неожиданно для капитана сигнальщик тотчас передал эту фразу.
Тураны перешли на рысь, но капитан смотрел дальше — меж построений туранских полков ехали повозки, с которых уже соскакивали пешие «охотники» — пара человек, вооруженных огромной силы арбалетом. Его нес на спине один солдат, он же являлся и станком для стрельбы. Второй стрелял, заряжал и носил запас стальных болтов — по полтора фунта каждый. Это было серьезное оружие против непроходимых для кавалерии боевых порядков.
«И все-таки они посчитали нас колдстринцами... уроды». Теперь и капитану не нравилась эта чужая слава, и логика противника была ему понятна. Оттого, мол, тут и стрелков с кавалерией меньше, что в первых рядах стоят колдстринцы. Безусловно, это играло на руку барону Литвару: отвлекая на себя внимание противника, левый фланг сберегал лучшие войска для обходных и фланговых ударов.
— Арбалетчики, после первого залпа вы — лучники! — напомнил капитан, доставая из сумки небольшой кавалерийский арбалет. — Сержанты Уэйт и Агизи занимаются нашими «колдстринцами», остальные сержанты должны поражать из арбалетов зачинщиков, тех, кто орет громче всех! Стрелять в упор — не трусить!
Неожиданно колонны наступающих стали замедляться.
— Головы при-игнуть! За щиты! — скомандовал фон Крисп, вовремя заметив опасность. Тураны только имитировали начало атаки, на самом деле намереваясь обстрелять холм.
Услышав знакомую команду, копейщики и рогатчики присели на уровень защитников, полностью скрывшись за их щитами. Пехотинцы тоже присели, закрывшись щитами, а всадникам сэра Хендрикса ничего не угрожало — до них было далеко.
Тураны сделали недружный залп, несколько болтов чуть перелетели «колдстринцев». Потом последовал одиночный удар в щит — где-то справа от Питера. Он уже подумал, что все закончилось, когда сверху обрушился такой шквал, будто по медной крыше забарабанили гигантские градины.
— Все целы? — спросил через какое-то время капитан.
— Все! — радостно прокричал кто-то из новичков, но тут же пехотинцы сообщили:
— Сержанта убило, господин капитан. Прямо в лоб.
Капитан подъехал посмотреть.
— Подвело любопытство, — услышал Питер его реплику. — Защитники, можете подняться и повыдергивать из щитов железки. Сержант Уэйт, клещи при вас?
— При мне, господин капитан!
— Помогите им, а то атака скоро...

108

Услышав озадаченные возгласы сержантов, Питер приподнялся и выглянул из-за щитов. Лучше бы не смотрел: ему показалось, что половина войска туранов скачет прямо на их боевые порядки. Блестели мечи, на поднятых пиках развевались конские хвосты.
«Нужно вставать! Нужно готовиться!» — запаниковал Питер, удивляясь, что капитан не дает никаких указаний.
«Ну что же он!» Казалось, был уже слышен топот тысяч лошадей и совсем скоро «колдстринцы» будут смяты этой лавиной.
Капитан все видел, но ждал, когда отработают пары «охотников». Их набралось не меньше пяти десятков, и они вот-вот должны были сделать залп, подгадав его под наступление кавалерии. Фон Крисп ждал, не поднимая людей из-за щитов, чтобы избежать заметных потерь.
На солнце сверкнуло несколько игл.
— Вот оно! Поднять щиты! — скомандовал капитан, тоже закрываясь щитом. — Да поможет нам небо...
Потянулись казавшиеся бесконечными мгновения, затем раздался ужасный треск... сразу в четырех местах полуторафунтовые болты попали в боевые порядки, в другим местах лишь с недолетом вспороли землю.
— Встать! Сомкнуть ряды! Арбалеты! — Капитан выдержал паузу. — Дай!
Снова наперегонки защелкали замки, и через голову поднявшихся «колдстринцев» болты ударили в атаковавшую кавалерию с шестидесяти ярдов. Половина первого ряда атаковавших повалилась как подкошенная, однако по раненым и убитым, людям и лошадям, проскакали следующие. Теперь уже были слышны и топот, и визги.
Рядом с Питером оттаскивали в тыл тела его убитых товарищей, сам он чувствовал себя оглушенным: удар болта, пробившего щит защитника и сидевшего за ним копейщика, был громким, словно удар грома.
— Спироса убили! Спироса убили! — кричал кто-то над ухом Питера. Он не сразу понял, что это был Густав, весь залитый кровью.
— Ты ранен?
— Нет, это не моя кровь! — остервенело орал Густав. — Это Спироса убили, до меня чуть-чуть оставалось — вот столько!
Его за шиворот схватил кто-то из сержантов и крикнул:
— На фланг, сволочь, на фланг!
«В случае потери своего звена нужно бежать на ближайший фланг», — вспомнил Питер наставления капитана.
— Ну-ка, напряглись, ребята! — Это кричал стоявший перед Питером Крафт. Прямо на них, выставив пику с острым жалом, скакал здоровенный туран с выпученными глазами и черепом какого-то животного на шлеме. Питер поудобнее перехватил рогатку, еще не представляя, как сумеет остановить этого гиганта. Однако тот получил в грудь стрелу и вылетел из седла, а через мгновение его раздавили скакавшие следом всадники, которые добрались до «колдстринцев».
Питер ударил в плечо какого-то турана, однако неприятель не упал, а ухватился за древко рогатки.
— Тяни! — заорал Крафт. Питер рванул что было силы, а Крафт быстро ударил копьем. Туран упал, его лошадь, получив по ногам дубинкой, взвилась на дыбы и опрокинула кого-то рядом.
Питер пытался выбрать новую цель, однако вокруг все смешалось, тураны бросали пики и с мечами, пешими, бросались на «колдстринцев», те отчаянно защищались.
— Мы сильнее, ребята! Режьте их! Режьте! — очень кстати прозвучал призыв капитана.
Ни на мгновение не останавливаясь, через головы новичков по крутившимся на месте всадникам стреляли из луков пехотинцы, оставляя все больше лошадей без наездников.
— Сомкнуть ряды! — слышалось уже в который раз, новички несли потери, хотя лишь немногим туранам удавалось прорваться сквозь частокол раздвоенных рогаточных наконечников.
Затрубили сигнальные рога, и тураны стали отступать. Им вслед полетели стрелы и полные торжества вопли «колдстринцев». Враг отошел, получив напоследок залп из арбалетов и оставив на склоне не менее полутора сотен убитыми и ранеными.
Раздвинув новичков, на склон выскочили пехотинцы и стали оттаскивать от своих рядов погибших туранов. Если попадался раненый, его добивали.
— Мы уделали их! Мы их уделали! — кричал кто-то рядом. Питеру показалось, что он узнал Витаса, у него было отрублено ухо и кровь хлестала на плечо, однако он не замечал этого, пока его не утащили на перевязку пехотинцы.
После очистки пространства перед боевыми порядками стали подсчитывать свои потери. Оказалось, что в боевом порядке семь человек полегли от обстрела из тяжелых арбалетов и еще двенадцать — от столкновения с атакующими.

109

Пока левый фланг отбивал атаку, с правого холма по парам «охотников» ударили «единороги». Эти арбалеты не были столь мощными, как оружие «охотников», но, стреляя с возвышенности, начали настигать свои жертвы. Потеряв пару человек, «охотники» были вынуждены отойти на безопасное расстояние.
Враг откатился с левого фланга, но ни у кого не оставалось сомнений, что это еще не конец сражения. Испытав на прочность левый фланг, тураны атаковали правый.
Теперь солдаты фон Криспа могли, как в театре, наблюдать действия старших товарищей по оружию. Боевое построение бывалых пехотинцев даже не дрогнуло, когда противники вошли в соприкосновение. Полетели всадники, части тел, лошадиные головы, а когда атака уже захлебнулась, пехотинцы внезапно присели за щиты, и через их головы, строй за строем, туранов стали расстреливать лучники.
Это была настоящая бойня, и отступивший враг оставил на склонах правого холма в десять раз больше тел, чем на левом фланге.
Пока продолжалась эта отчаянная атака, остальные полки мурпазы Эльдерсая стояли без движения, а со стороны реки продолжали прибывать отдельные повозки. Одна из них, похожая на платформу, остановилась точно посреди построений туранов, на нее взобрался человек в черном одеянии и застыл, словно статуя.
— Это кто там? — спросил Питер у Крафта, ему казалось, что он чувствует жжение в области живота.
— Ты о чем?
— Вон там, среди туранов человечек на телеге стоит.
— И что с того?
— Может, это колдун?
— Может, и колдун, но ты не обращай внимания на пустяки, отдыхай, скоро тураны снова полезут.
Питер был согласен с Крафтом, но не мог оторвать взгляда от одиноко стоявшей фигуры. Теперь можно было разобрать и то, что вокруг телеги стояли другие люди в черном, и снова это жжение — под прикрытием атаки тураны определенно что-то готовили.
Сзади раздался истошный крик, Питер резко обернулся, задев древком рогатки Крафта по шлему.
— Ну ты... — начал было он, но тут же смолк: у ног лошади фон Криспа бился краснобородый Эдвард — главный оруженосец сэра Хендрикса.
— Они ушли, господин капитан, ушли! — визжал он.
— Как ушли?
Капитан дал коню шпоры и, едва не растоптав оруженосца, поскакал в гору, мимо телег с продуктами и оружием.
На месте отряда рыцарей, понурив головы и держа лошадей за поводья, стояли лишь оруженосцы. Рыцарей не было. Доехав до следующего склона, фон Крисп успел заметить штандарт одного из рыцарей перед тем, как тот исчез в зарослях молодого леса.
— Они что же, в крепость отступили? — поразился капитан. Отряд сэра Хендрикса уходил таким путем, чтобы его не обнаружили с третьего — дальнего холма.
Но каковы были причины этого ухода? Трусость? Это едва ли: фон Крисп прекрасно знал, как выглядят трусы, повидал их за время карьеры немало. Такие, как сэр Хендрикс, умирают не сходя с места, да и все остальные, что были с ним, знали, на что идут.
— Как это случилось? Что они вам сказали? — спросил капитан у подбежавшего Эдварда. Тот размазывал по лицу слезы, до сих пор не веря в произошедшее.
— Сэр Хендрикс сказал мне — оставайтесь тут, а сам развернул коня и поехал вниз — к лесу.
— А остальные? Они не поинтересовались, зачем он делает это?
— Никто не сказал ему ни слова, они уехали молча. Словно на похоронах!
— Ну а вы что же, вас больше полсотни?! — вышел из себя фон Крисп.
— Я не смел, господин капитан, он... он так посмотрел на меня, что я с места сойти не мог, они уехали, а я все стоял и только потом, очнувшись, за вами побежал. Что теперь делать, господин капитан, может, поскакать за ними, вернуть?
— Нет, не хватало еще, чтоб мы все с позиций ушли искать друг друга.
Атака на правом фланге закончилась, и фон Крисп велел офицеру-сигнальщику передать сообщение о случившемся.
— Передайте, что причины этого поступка мне неизвестны, — добавил он, стараясь не смотреть на удивленное лицо сигнальщика.
— Иду-у-ут! Станови-ись! — раздался голос сержанта Уэйта.
— Арбалеты приготовить. — Капитан огляделся. — Сержант Агизи, будьте готовы построить своих людей в боевой порядок, если тураны попытаются обойти нас с фланга.
— Слушаюсь, господин капитан!
— Эдвард!
— Я здесь, сэр! — подбежал рыжебородый. Услышав хозяйский оклик, он приободрился.
— Лошадей поставить к подводам, приготовить арбалеты и луки, будете помогать пехотинцам обстреливать туранов. Если те пойдут с фланга — пехота их закроет, если с двух — придет ваш черед.
— Мы все сделаем, сэр!

110

И снова начались атаки на левый фланг, ослабленный уходом отряда рыцарей. Тураны атаковали в лоб и по левому склону, но еще на подходе их встретила туча стрел, ведь сотне пехотинцев помогали полсотни оруженосцев. Докатившихся до боевых порядков всадников сумели удержать рогатчики и копейщики, тех, кто прорывался с фланга, закрыли вставшие в оборону пехотинцы. Тем временем оруженосцы во главе с рыжебородым Эдвардом продолжали яростно метать стрелы, их едва успевали подносить с обоза одноглазый солдат и слуга фон Криспа Корнелий, который ни за что не хотел отпускать хозяина на сечу одного.
За первой волной туранов пошла вторая, лошади спотыкались о трупы и раненых, скользили в крови, однако атака продолжалась, пехотинцы стали пятиться, в порядки «колдстринцев» прорвались несколько всадников. Но помощь пришла откуда не ждали — мурпаза Эльдерсай бросил в атаку на левый фланг холма еще три тысячи всадников, но, чтобы развернуться, им пришлось заехать в зону поражения крепостных баллист. Наводчики только того и ждали, баллисты взмахнули тридцатифутовыми мачтами, и в туранов полетели заряды гранитной дроби. Камни размером с куриное яйцо обрушились в гущу разворачивавшихся для атаки туранов, произведя опустошительное действие.
Со своего места Питер видел, как от ударов камней о землю разлетались куски дерна.
Атака началась вяло, но Эльдерсай уже закусил удила и погнал на приступ новые полки. Едва одни откатывались, атаковали другие, при случае обстреливая позиции капитана фон Криспа из арбалетов. Его солдаты несли потери, из «колдстринцев» оставалось в строю чуть более трети, на смену выбывшим становились оруженосцы.
После неудачи с холмом фон Криспа Эльдерсай повел полки в обход главного холма на правом фланге. Он надеялся подвести их скрытно, поскольку к самому основанию холма подходил молодой лес, но барон Литвар готов был и к этому: едва полки туранов рассредоточились в зарослях, с холма в них полетели мешки с горящей смолой. От сильного жара занялись даже зеленые кусты, полыхнуло пламя, и обожженные кавалеристы были вынуждены вернуться.
Пользуясь передышкой, на холме капитана фон Криспа разносили еду, солдаты отупело жевали то, что им подносили, и лишь воду пили осмысленно — с удовольствием.
Из знакомых возле Питера оставался только Крафт, остальные были солдатами Второй и Третьей рот, подвинувшимися к середине после бесконечных выкриков «Сомкнись!». Разбавили «колдстринцев» и оруженосцы; привыкшие к работе с охотничьими рогатками, они действовали в строю уверенно.
Казалось, нескончаемая череда атак будет длиться вечно, но в этом и состояла тактика Эльдерсая: он намеревался измотать оборонявшегося на выгодных позициях противника, а затем снести его решительным натиском.
Со стороны реки снова появились всадники, их было немного, но они так сильно отличались от туранских воинов, что на них все обратили внимание. Солнце играло на щитах и кирасах, ветер развевал на шлемах плюмажи, а над левым плечом у каждого развевался флаг с собственным гербом.
— Да это же господа рыцари! — произнес сержант Уэйт, указывая мечом.
— Сэр Хендрикс, — едва слышно пролепетал Эдвард и вопросительно посмотрел в сторону капитана.
Тот отказывался верить увиденному — сэр Хендрикс перешел на сторону врага.
Рыцари ехали рысью, и их намерения сомнений не вызывали — они собирались атаковать. Выехали в первые ряды, построились, за ними стали образовывать колонны туранские кавалеристы.
— Но как?! — не удержался от возгласа фон Крисп.
— Господин капитан, но я не могу пойти против своего хозяина! — исступленно заверещал Эдвард. — Я не могу, и они не могут!
Он указал на оруженосцев, стоявших в строю «колдстринцев». Те находились в растерянности, понимая двусмысленность своего положения: с одной стороны — они должны были отбить атаку, а с другой — в них с раннего детства вбивали преданность хозяину.
— Я не подниму руку на своего господина! Никогда не подниму, и они не под...
Договорить Эдвард не успел: фон Крисп вскинул арбалет и выстрелил, бунтовщик упал. Остальные оруженосцы отвели взгляды и заняли свои места в строю.
Противник пришел в движение.
С правого холма увидели угрожавшую левому флангу опасность, и оттуда ударили мощные «единороги», заставившие убраться арбалетчиков-«охотников». Но в отличие от «охотников» рыцари не стояли на месте, их поблескивающая шеренга набирала скорость, а предназначенные им болты пролетали выше и сбивали туранов.
— Арбалеты — к бою! Лучники, цельтесь в голову! — скомандовал фон Крисп, однако уже сейчас видел, что рыцари пройдут. Не все, но те, кто мог позволить себе лонжинскую сталь в доспехах, — наверняка. Их лошади были в защитных фартуках и наголовниках, поразить таких можно было только в ногу.
Всадники понеслись во весь опор.
— Дай! — скомандовал капитан на дистанции в девяносто ярдов. Сразу удалось сбить двух рыцарей, но остальные продолжали скакать в гору, ведя за собой визжавших туранов.
— Ну что, Горн, самое время совершить героический поступок! — произнес фон Крисп. Он слез с лошади и опустил забрало. Затем подхватил с земли брошенную рогатку и утопил в землю опорную «стопку».
Справа от него встал лейтенант Горн, слева — слуга Корнелий.
— Я с вами, ваше благородие.
Рев тысяч глоток, стук копыт и бряцание оружия нарастали жуткой какофонией, свалились еще двое рыцарей, но около десятка — сэр Хендрикс и его окружение — врезались в оборонительные порядки «колдстринцев». Заскрежетал металл, затрещали древки, и люди в черно-желтых мундирах полетели в стороны, сметенные стальным тараном.
Пробив ограждение и размахивая пятифутовым мечом, сэр Хендрикс понесся на фон Криспа — капитан на это очень рассчитывал. Если уж он не мог разобраться в причинах предательства, то можно было покарать вероломного рыцаря.
Зазубрины на дорогих латах, смятый плюмаж, рваные губы лошади и злоба, источаемая из смотровых щелей шлема. Рогатка подскочила вверх, сразу на уровень груди всадника, такой обвод не сумел бы сделать простой пехотинец, но фон Крисп был искусен. Раздался удар, сэр Хендрикс повис на рогатке, а его лошадь встала на дыбы и завалилась на бок. Рыцарь тоже упал, к нему подбежал фон Крисп. Он открыл забрало сэра Хендрикса, чтобы услышать хоть какое-то предсмертное объяснение, но не услышал его.
— Это орк! — заорал стоявший рядом с хозяином Корнелий.
— Орк? — пораженно переспросил фон Крисп, не отводя взгляда от серого лица с непривычными для человека пропорциями и оскаленной пастью с клыками. — Но откуда?..
В следующее мгновение рядом появились ревущие тураны, и фон Крисп снова схватился за меч.

111

Питер, Крафт и еще горстка невольников в изорванных мундирах колдстринского полка неслись под гору, перепрыгивая через распростертые тела. Им удалось вырваться лишь потому, что остатки сотни пехотинцев и пятерка рейтар оказали противнику яростное сопротивление — они умирали стоя. Невольникам же было не до героических поступков. Когда появилась возможность, Крафт крикнул: «Бежим!» — и они с Питером помчались со всех ног. Их примеру последовали еще несколько человек.
Тем временем мурпаза Эльдерсай развивал успех — на левый фланг были брошены еще две тысячи всадников, чтобы всерьез заняться менее укрепленным третьим холмом. Овладение им было вопросом времени — с захваченной высоты можно было обстреливать соседние холмы даже из луков.
Благополучно спустившись к лесу, Питер оглянулся и увидел стену мчавшейся кавалерии — до нее было ярдов триста.
— Смотри, сколько их! — воскликнул он.
— Не оглядывайся, им сейчас не до нас! — ответил Крафт, петляя между кустами. Однако он ошибался, вслед за ускользавшими в редком лесу «колдстринцами» поскакали несколько всадников — Эльдерсай требовал все головы.
Скоро позади раздался топот погони, и только сейчас Питер обнаружил, что продолжает тащить тяжелую рогатку. Впрочем, Крафт тоже не бросал копье.
Раздался крик первого беглеца, затем завыл второй, его добили не сразу, сначала потешились, пуская кровь. Питер услышал смех туранов и незнакомую речь, но убежать от всадников в редком лесу было невозможно, тем более что трава здесь была высокой и нежной, следы на ней читались, как на мокром песке.
— Стой, — сказал Крафт, приваливаясь к дереву и поправляя съехавший шлем.
— Чего? — спросил Питер, хрипло дыша, во рту чувствовался привкус крови.
— Мы упадем, и они нас добьют... Сумеешь взять одного на рогатку?
— Как?
— Я их подразню, а ты стой за деревом, как они поскачут — бери переднего на рогатку.
— А потом что?
— Потом я помогу, давай — они уже близко.
Питер спрятался за деревом, уложив рогатку на землю по направлению к погоне. Всадники появились тотчас — их было трое, но где-то рядом слышались голоса еще нескольких.
Увидев нарочно показавшегося Крафта, тураны закричали и стали погонять коней. Питер, ни жив ни мертв, выступил из-за дерева и вскинул рогатку.
Все произошло как на тренировке, быстро и точно, двойное лезвие перерубило наскочившего на него турана, брызнула кровь, изуродованные останки рухнули в траву.
— Аллия курту! Курту абанусы-ы-ы! — завопили шокированные такой развязкой товарищи погибшего, а Питер стоял и не знал, что делать дальше. На крики примчались еще трое туранов, и все вместе они атаковали наглого «колдстринца». Отчаянно размахивая рогаткой, словно косой, Питер сбивал листья и держал туранов на расстоянии, выжидая момент, чтобы юркнуть в кусты. Он решил, что Крафт его бросил, однако тот появился неожиданно для всех — напав на ближайшего к нему турана.
Один выпад — и всадник повалился, пронзенный копьем, второй, заметив опасность, парировал удар, но Крафт достал его тупым концом копья, выбив из седла.
Тураны завопили, закружились на месте, среди деревьев им было тесно. Питеру удалось ткнуть одного, слегка ранив, туран взвыл и пустил коня напролом — прочь из лесной ловушки. Крафт ударил одну лошадь по ногам, она заржала и понесла наездника в сторону холмов, за ним последовали остальные, в том числе и сбитый туран.
— Ну, здорово вы их, особенно ты, Крафт! — воскликнул появившийся из-за кустов Густав. На нем была овчинная жилетка, подобранная из разоренного обоза, кожаные карсаматские штаны и грубо пошитые башмаки.
— Все, уходим! — скомандовал Крафт. — Питер, бросай рогатку! — Выхватив из ножен заколотого турана кривой меч, он подал его Питеру. — Густав, возьми тоже что-нибудь.
— У меня уже есть. — Литонец показал небольшой двулучный арбалет, такой был у фон Криспа.
— Все, уходим!
И они побежали втроем, делая частые остановки и прислушиваясь. Погони слышно не было, однако это еще ни о чем не говорило — впереди могли ждать перехватывающие засады.
— Нужно уйти от Арума как можно дальше, а то эти чудовища нас сожрут, — сказал Густав во время одной из остановок.
— Мы так и движемся, пересечем дорогу, по которой ехали в Арум, и рванем на восток — к морю.
— Жаль, Спирос не дожил до этого, — заметил Питер, и по его щекам не ко времени покатились слезы.
— Не реви, парень, самое страшное уже позади, — стал успокаивать его Крафт, потом окинул взглядом одеяние Густава. — А ты где так разоделся?
— В нашем обозе нашел, когда рыцари начали ломить, я первым делом — к обозу, в этих мундирчиках вас за милю опознать можно, а я — просто мужик.
Довольный своей смышленостью, Густав хохотнул.
— Арбалет тоже оттуда?
— Нет, я только одежду успел прихватить, эту штуковину после нашел, видать, тураны обронили, когда их каменной дробью накрыли.
— А чего же ты не помог нам с арбалетом, когда мы вдвоем против семерых бились?
Довольная улыбка сошла с чумазого лица Густава, его глаза сделались злыми.
— Дык за вами разве поспеешь? Только я прицелился, как они деру дали! Крепко вы их приложили, Крафт, крепко!
Где-то затрубили рога.
— Новую атаку играют, — со вздохом произнес Крафт. — Ну да ладно, это уже не наша война — пошли дальше.
И они двинулись по лесу. Он то редел, то становился вовсе непроходимым, наконец удалось выйти на проложенную конными тропу, и через четверть часа она вывела беглецов к небольшому овражку, доверху заваленному трупами.
— Это кто же, а? — озадаченно произнес Густав, обходя по краю и прижимая к груди арбалет. Тела были в одном исподнем, со вспоротыми животами, но на их лицах предсмертные страдания не отразились.
— Да это же сэр Хендрикс и остальные рыцари! — произнес пораженный Крафт. — А кто же тогда был там — на холме?
Потрясенные, они молчали.
— Это все колдун сделал, — пролепетал Питер.
— Какой колдун?
— Там, на телеге, я тебе говорил, но ты не слушал. Думаю, это он заколдовал сэра Хендрикса и остальных... А может, это Ирма ему отомстила.
— Какая еще Ирма? — Крафт внимательно посмотрел на Питера, уж не рехнулся ли тот от пережитого.
— Та женщина, что попросила у фон Криспа помощи...
— Старуха?
— Нет, она оказалась молодой. — Питер вздохнул, он не собирался рассказывать о том неожиданном и волнительном приключении. — Одним словом, сэр Хендрикс хотел повесить Ирму, обвинив ее в том, чего она не совершала, а она сбежала и сказала мне, что сэр Хендрикс старый лжец и что он за свои наговоры еще потеряет сам себя.
— Вот он и потерял сам себя, — изрек Густав. — Лежит в яме и в то же время — на холме...

112

Вскоре после полудня сопротивление войск барона Литвара было сломлено. Отряду из двух сотен кирасир удалось пробиться к лесу и уйти в крепость, забрав с собой тяжело раненного барона.
Мурпаза Эльдерсай остался доволен. Он потерял восемь тысяч всадников, а мог потерять куда больше, не помоги ему Исседол — известный в приморском Хардаде маг-чернокнижник. Его услуги обошлись недешево, но Исседол, разведя фиолетовый дым, сумел увидеть на предводителе рыцарей след от женского проклятия и, зацепившись за него, словно крюком, подавил волю гуира и его ближайших соратников.
В лесу их уже ждали трое воинов, которые раздели сонных гуиров и перерезали, точно скот, а лошадей и трофеи вывезли, обойдя три холма далеко с севера. Эльдерсай понимал, что одно дело — вывести из игры отряд рыцарей и совсем другое — поставить их лицом к войскам барона Литвара. Правда, воинов такого роста и стати среди туранов не нашлось, поэтому подошедший накануне отряд орков из Хиввы оказался очень кстати.
Они были как звери, их страшный вид заставлял сжиматься сердце бесстрашного Эльдерсая, он бы с удовольствием приказал их изрубить и бросить останки в жертвенный костер, однако теперь это были союзники туранского хана Шарындасая, а значит, и его, Эльдерсая.
В благородных доспехах орков никто не отличал от гуиров, а чтобы их не боялись лошади, Исседол нашептал что-то на ухо каждой из них.
Одолев сопротивление барона Литвара, Эльдерсай, не задерживаясь, двинулся на север, волоча за собой обозы. Мурпаза надеялся, что тяжелые арбы, груженные провизией, оружием и стрелами, вскоре примут богатые трофеи.
Конечно, правильнее было бы не ограничиваться победой над войском барона Литвара и взять опустевший Арум, но это Эльдерсай оставил мурпазе Хукассу: тот спешил добыть воинскую славу. Что ж, Эльдерсай оставит ему ее — пусть обломает зубы о стены Арума.
Тяжело сопя, на берег выбирались запряженные в повозки пары буйволов с налитыми кровью глазами. Обгоняя их, в лохмотьях из каких-то шкур, выезжали орки — новое пополнение для армии Эльдерсая. Они не говорили по-турански, но их командиры знали несколько слов на яни.
Погонщики волов испуганно сторонились этих чудовищ.

С дальних холмов за уходом воинов Эльдерсая наблюдали телохранители сабдая Ассагая. Он ожидал их в окружении своего отряда, страдая небольшой, но мучительной раной, полученной при неожиданном столкновении с рыцарями сэра Хендрикса.
Против закованных в крепкую сталь гуиров его воины мало что могли поделать, рыцари шутя разрубали карсаматов надвое. Таких надо брать в засаде — но в засаду попал сам Ассагай. Он едва ушел, а когда вернулся, нашел семерых воинов повешенными — этот варварский способ умерщвления применяли только гуиры.
Попивая чай, Ассагай ждал, когда уйдет Эльдерсай. После того, что произошло на холмах, сабдай надеялся отыскать труп фон Криспа и отвезти его голову в степи: тогда все посчитают, что это он отомстил за эрмая Теллира.
Ассагай мог выйти и сейчас, войны между туранами и карсаматами не было, и те и другие одинаково не любили императора, однако поведение победителя угадать трудно. Кто знает, может, ему мало крови гуиров?
Вскоре показались запыхавшиеся наблюдатели, они бежали едва не целую милю — Ассагай запретил им ездить верхом.
— Они уходят, сабдай!
— Да, они уходят!
Находившиеся неподалеку сотники внимательно смотрели на Ассагая, ожидая его реакции, а он не спеша допил чай, оперся на ножны и, поднявшись, сказал:
— Мы идем.
Сотники со всех ног бросились к отрядам, рассредоточенным по балкам и зарослям кустарника. Вскоре почти две тысячи человек снялись с места и рысью двинулись к трем холмам.

113

Вид огромного пространства, покрытого человеческими и лошадиными телами, произвел на Ассагая большое впечатление. Его ноздри затрепетали, как будто это была его победа.
Он ехал мимо простых туранских воинов, мимо редких сотников, сраженных арбалетными стрелами, и торжественно приближался к холмам, сплошь заваленным трупами.
— Они ничего не забрали, сабдай! — воскликнул один из телохранителей, замечая на убитых оружие, дорогие пояса, кинжалы. Здесь было чем поживиться для его людей.
— Рисербай и Тортугай — поедете со мной, а всем остальным — собирать богатые дары! Степной отец сделал нам подарок!
Сотни глоток взревели, прославляя Степного отца и доброго сабдая, а тот, дав лошади шпоры, понесся вперед, лавируя между телами и держа направление на холм, где стоял отряд фон Криспа. Ассагай уже знал, что искать нужно именно там, его наблюдатели еще раньше сумели разглядеть капитана на холме.
Чем ближе подъезжал Ассагай к холму, тем больше поражался тому, насколько выгодные позиции выбрали гуиры. Их было впятеро меньше, но какой огромный ущерб они нанесли Эльдерсаю! Его воины лежали на склонах в три слоя, и каждой новой волне атакующих приходилось подниматься по их телам.
«Неизвестно, чем бы все кончилось, если бы Эльдерсаю не удалось переманить на свою сторону этих собак — железных гуиров, — подумал Ассагай. — Интересно, как ему это удалось? Может, колдовством?»
Поднявшись наконец на холм, сабдай увидел все те же тела и залитую кровью траву. Гуиры сопротивлялись отчаянно, возле каждого из них лежало по несколько туранских воинов.
— Это солдаты колдстринского полка, сабдай, — заметил Тортугай. Они с Рисербаем спешились, чтобы удобнее было искать тело капитана, иногда приходилось разбирать большие завалы из тел.
— Я слышал, этого полка давно нет.
— Да, сабдай, но это их мундиры, мой дядя привозил один такой из похода, он снял его с убитого.
— Значит, теперь их убили еще раз. Посмотри там, кажется, это офицер.
Телохранители разворошили очередную кровавую груду, но под ней оказался лейтенант.
Ассагай вздохнул и слез с коня, он представлял себе, что все будет куда проще. А здесь...
Неожиданно впереди, возле разбитых телег с каким-то хламом, он увидел двух человек. Он и его люди выхватили мечи и бросились к незнакомцам — двум смиренного вида бродягам в длинных запыленных хламидах.
— Кто вы и что здесь делаете? — строго спросил Ассагай на яни. Он видел, что это гуиры.
— Мы бедные люди, — развел руками старик с длинной белой бородой. От этого движения Ассагай почувствовал слабость в коленях.
— Давай я убью их, сабдай! — воскликнул Тортугай, который не упускал возможности показать Ассагаю, как он ему предан.
— Убей.
— Ха! Прощайтесь с жизнью, грязные гуиры, я омою свои сапоги вашей кровью!
Тортугай бросился вперед, но оступился и упал, ударившись головой о край телеги.
Он лежал, не подавая признаков жизни, бродяги смиренно смотрели на Ассагая, а тот на Рисербая.
— Ваш человек выживет, он просто лишился чувств, — твердо произнес Вендор, и Харар утвердительно кивнул. — А теперь позвольте нам уйти, нам пора в дорогу.
Они не нашли здесь мертвого Питера Фонтена. Вендор мог бы ненадолго его оживить, чтобы узнать о Карцепосе, но, видно, мальчишке повезло.
Не дождавшись ответа карсамата, странники развернулись и пошли под гору, а Ассагай стоял не двигаясь, пока Тортугай не застонал.
Из долины раздавались крики воинов, радовавшихся каждому новому трофею и начинавших склоку за ценные вещи.
— Давайте искать, не мог он выбраться из этой ловушки — смотри, они здесь все умерли, — сказал Ассагай.
Тортугай с трудом поднялся и стал помогать Рисербаю, однако сколько они ни старались, только перепачкались в крови — тела с капитанскими львами на кирасе найти не удалось. Зато Ассагай разгадал тайну ушедших «железных гуиров». Его телохранителям удалось найти орка в доспехах предводителя гуиров.
Гуиров Ассагай ненавидел, но еще сильнее он ненавидел орков, с которыми его предкам приходилось сражаться за господство на Великих пустошах.
— Сабдай, его нигде нет, — развел руками вернувшийся Тортугай. На виске его красовалась вздувшаяся шишка — подарок пришлых волшебников.
«Интересно, что им здесь было нужно?» — подумал Ассагай.
— Отрежь голову лейтенанту.
— Лейтенанту? Но нам нужен капитан.
— Мне лучше знать, грязная собака, кто нам нужен! — взревел Ассагай, его злило, что все получалось не так, как он планировал.
— Прости, сабдай, сейчас все сделаю.

114

По мере того как день клонился к закату, Питер, Крафт и Густав шагали все быстрее, им хотелось уйти от крепости Арум как можно дальше, чтобы не попасть в лапы жутким ночным чудовищам.
Лишь когда из-за темноты стало невозможно пробираться сквозь лес, тройка беглецов остановилась и начала обустраиваться на ночлег.
— Хорошо бы на дерево залезть, — вздохнув, заметил Густав.
— Ага, и костерок зажечь, и мясца поджарить, — отозвался Крафт, обхватывая руками колени. — Это молодой лес, здесь деревца тонкие — куда ты залезешь?
— Да я просто так, пожелание высказываю.
— Крафт, а ты раньше море видел? — спросил Питер.
— Видел, и ты увидишь, если мы сегодняшнюю ночь переживем.
Поужинали тем, что у кого нашлось, — полутора сухарями и горстью инжира, воды не было совсем.
На небе появились звезды, и лес стал оживать, из своих нор выбирались те, кто кормится ночью. Летучие мыши, совы, шуршащие прошлогодней листвой змеи... Питер их очень боялся, но Крафт посоветовал не паниковать.
— Первой она нападать не будет, хоть и противная тварь, но придерживается порядка.
— А Гудьир-то, сволочь, получил свое, — неожиданно вспомнил Густав.
— Было бы странно, если б не получил, да что толку, подох-то он пьяным. Вот если бы бодренький был да под виселицей постоял, пока читали приговор, а потом под барабанный бой...
Не договорив, Крафт замолчал.
— Ну и чего дальше-то? Я аж заслушался. — Густав хохотнул.
— Да ладно, что-то нехороший мы разговор завели.
На соседнее дерево неслышно села сова и гугукнула, напугав всех троих, потом взлетела и догнала в траве нерасторопную полевку.
— Вот и с нами так, — сказал Густав.
— Все, давайте подремлем, завтра еще идти и идти, — предложил Крафт.
— И то правда, но, честно говоря, братцы, не спится мне, распирает мою душу радость, что на свободе я. Теперь обязательно доберусь до своих коровок, вот лишь денежек на дорогу добыть надо, чтоб быстрее ехалось.
— Денежек у туранов можешь спросить, они теперь добрые, — заявил Крафт.
— Ну, у туранов или не у туранов, а способ найду, — сказал Густав и, уже засыпая, пробормотал: — Найду способ...
Густав не просто уснул, он начал так храпеть, что Питер стал опасаться за их безопасность. Крафт ткнул храпуна в бок, и тот, пожевав губами, захрапел тише.
Вскоре и Питер, привалившись к плечу Крафта, погрузился в сон. В этом сне была Ирма, такая, какой он ее запомнил, — роскошное белое тело и черные распущенные волосы. И Питер снова просил ее, чтобы рассказала, что будет с ним дальше, после того как он выжил в этой жуткой бойне.
— Ну хорошо, слушай, — сказала она, но, как и в прошлый раз, ее прервали.
Жуткий вопль подбросил Питера, и он моментально оказался на ногах с трофейным мечом в руке. Крафт приготовился отражать нападение копьем, но жуткий вопль издавали не враги, а Густав.
— Чего орешь? — Крафт пнул его в бок, Густав вскочил и, тыкая туда, где только что лежал, пояснил:
— Там змея, она меня укусила... кажется...
— Куда она тебе укусила?
— В руку! Она такая холодная, скользкая!..
Крафт покачал головой и огляделся. Уже начало светать, и можно было двигаться дальше.
— Ты нам вместо сержанта Уэйта, Густав, с тобой не проспишь. — Он шагнул под дерево и поднял из травы задавленную лягушку. — Вот она, твоя змея, скотовод, кажется, ты убил ее своей задницей.
— Этого не может быть, я же видел змею, — не сдавался Густав.
— Ну тогда ищи ее, а мы с Питером отольем и пойдем дальше.

115

Еще до полного восхода солнца беглецы сумели пройти пару миль, а также напились из лопухов собранной росы.
Густав стал жаловаться, что продрог и, наверное, заболеет.
— Вам-то что — вы в сапогах, а на мне чоботы дырявые!
— Ты расстался с мундиром по собственной воле, — заметил ему Питер. Бесконечное нытье Густава начало его раздражать.
— Что значит по собственной воле? Меня, что ли, спрашивали, когда гнали на эту войну?
— Замолчи, никого не спрашивали, — вмешался Крафт.
Лес стал редеть, и это едва не сыграло с беглецами злую шутку. Совершенно неожиданно они увидели всадника, ехавшего по едва проторенной в лесу дороге. Им пришлось упасть в траву, чтобы не быть замеченными. Следом за первым появился еще один всадник, а далее целый отряд десятков из четырех. Это были разбойники — карсаматы, тураны, краснолицые осасеки, их седельные сумки раздулись от награбленного — теперь, когда на этом берегу не было кирасир барона Литвара, из южных мятежных провинций на север двинулись все, кто мечтал отомстить северянам за их благополучие.
Разбойники проехали, и беглецы с осторожностью пересекли дорогу. Она была песчаной, потому и не было слышно стука лошадиных копыт.
Через два часа непрерывного движения Питер почувствовал запах дыма.
— Дым, чувствуете?
— Нет. — Крафт потянул носом.
— А я бы сейчас пожрал чего-нибудь, — признался Густав, положив на плечо арбалет.
— Слушай, а как ты в невольники попал, Густав? — неожиданно спросил Питер.
Литонец даже скривился от такого вопроса.
— С чего это тебе вдруг понадобилось знать?
— А что, он прав, — поддержал Крафт. — Мы в таком переплете оказались вместе, хотелось бы знать, чего от тебя ожидать можно. Вот я со службы сбежал, Питер — дитя невинное, попал на грабителей, а ты?
— Ну, — Густав помялся, — я корову украл.
— Корову? И не смог отделаться штрафом?
— Корова очень дорогая была, племенная — Глория фон Дидрукейн.
— Имя, что ли, такое было?
— Нет, порода. — Густав вздохнул. — Я не признавался, вот брат и пошел к судье.
— Так ты у брата украл? — одновременно спросили Питер и Крафт.
— Ну а у кого еще красть? У него в округе самый лучший скот.
По мере того как они продвигались на восток, запах гари становился все отчетливее, и вскоре сизый дым затянул весь лес. Пройдя еще немного, беглецы вышли на большую поляну, где оставались пепелища полдюжины домов.
— Глядите в оба, чтобы нас тут не поймали, — предупредил Крафт, и они, пригибаясь, двинулись к пепелищам в надежде раздобыть какой-нибудь еды, однако обнаружили только обгоревшие трупы жителей.
Уже выходя из сожженного хутора, Питер заметил торчавшее из-под груды головешек лошадиное копыто. Крафт откинул копьем несколько кусков угля, и стало ясно, что здесь погибла от пожара лошадь.
Питер подал туранский меч, и Крафт, с трудом разрубив толстую корку угля, добрался до печеной конины.
— А вон и рыбка, — указал Густав на вялившуюся на веревке рыбу.
— Морская, — заметил Крафт, заворачивая мясо в куртку. — Значит, море совсем близко.
Покинув опасное место и снова углубившись в лес, беглецы наелись до отвала, добавляя к печеной конине траву, что собрал Крафт. Она была кисло-соленой, называлась зеленицей и годилась как приправа. Густав тоже принялся собирать эту траву, но Крафт поднял его на смех.
— Эй, ты берешь кочерышник, это сонное средство, если наешься, будешь дрыхнуть до прихода карсаматов.
Густав выбросил собранный пучок, но потом незаметно поднял его и спрятал в карман.
После сытной трапезы шли не так быстро, но к морю приближались со всей определенностью — лес изменился, появилось больше красивых, невиданных прежде птиц, а деревья были сплошь увешаны лианами с красными и розовыми цветами.
По дороге попался ручей, это оказалось кстати, однако вести себя следовало осторожно, вдоль русла проходила натоптанная тропа — здесь часто брали воду проезжие. Густав нашел оброненный кем-то медный кувшинчик и набрал воду про запас.
— К морю течет, — заметил он.
— Да, видать, близко уже, — согласился Крафт, смахивая с губ капли воды.
— Наконец-то я увижу море, — улыбаясь, произнес Питер.
Они миновали ручей, перешли тропу, однако не успели разогнаться, как вдруг впереди между деревьев показалось небо.
— Стой! — Крафт схватил обоих спутников.
— Что такое?
— Кажется, пришли, давайте осторожно.
Они пошли осторожнее, внимательно выбирая, куда ступить.
— О! — произнес Питер, когда стало ясно, что они вышли на край лесистого утеса, откуда открывался вид на бескрайнее Савойское море. — Так вот оно какое! И скалы, и вода голубая! А вон и корабль! — Питер ткнул пальцем под самый утес, где в небольшой бухте стояла галера со свернутым парусом.
Крафт отдернул Питера от края.
— Ты чего? — удивился тот.
— Скорее всего, это пираты — самое страшное, что может оказаться на нашем пути. Карсаматы нас просто убьют, а эти замучают в трюмах.
— Да, — кивнул Питер, вспоминая, что слышал о пиратах.
Беглецы легли на землю, подползли к краю и стали наблюдать.
Галера стояла на некотором расстоянии от берега — ярдах в пяти, и на нее по уложенным узким мосткам полуобнаженные люди таскали какие-то ящики и тюки. По палубе прохаживались несколько вооруженных до зубов надсмотрщиков, и каждый из них считал своим долгом дать тычка кому-нибудь из рабов. Те падали вместе с поклажей, и тогда их охаживали плетьми. Питер вспомнил свое житье под начальством Гудьира, это было очень похоже.
— Все в золоте ходят, и одежка бархатная... — со странным выражением произнес Густав. — Небось денег пропасть...
— А ты что, ограбить их хочешь? — усмехнулся Крафт.
Густав молча отполз от края и хлебнул из кувшина воды.
— Крафт, а у тебя травки этой, зеленицы, не осталось? Хочу в воду бросить, чтоб покислее была, в жару хорошо.
— Это ты дело придумал. — Крафт достал из кармана пучок и, не глядя, отдал Густаву. — Сам все не пей — нам оставь.
— Оставлю, будь спокоен.
Пока его спутники разглядывали пиратов, Густав достал припрятанный пучок сонного кочерыжника и опустил в кувшинчик вместе с зеленицей, затем сломал прутик и начал все быстро перемешивать.
Вода быстро позеленела, и Густав сделал вид, что пьет.
— Ну ты, ненасытное брюхо, оставь нам!
Крафт отполз от края, взял у Густава кувшинчик и сделал несколько глотков.
— Ну как? — осторожно спросил тот.
— Ничего, кисленькая.
Крафт сделал еще несколько глотков и передал кувшинчик Питеру. Он тоже пил с удовольствием, затем хотел вернуть остатки Густаву, но тот отмахнулся:
— Ладно уж, ты самый младший — допивай, это тебе вроде конфеты.
На всякий случай Густав подтянул к себе арбалет, прикидывая, как быстро сумеет его взвести, если что.
Но опасения были напрасны: через четверть часа его спутники уже сомлели и храпели, развалившись на траве.
— Эй, Крафт... — Густав осторожно ткнул уснувшего ногой, однако тот не пошевелился.
— Питер, дружок, ты тоже уснул? — Густав усмехнулся. — Тоже мне, вояки.
Затем поднялся, подошел к краю и, еще раз взглянув на пиратскую галеру, приметил, где спускается к прибрежной полосе дорога.

116

Чтобы придать себе ухарский вид и чем-то тоже походить на пирата, Густав подпоясался снятым с Крафта поясом, за который сунул взятый у Питера туранский меч. В таком виде он спустился по пыльной дороге к каменному плато, на котором располагался пиратский пост. Двое широкоплечих злодеев, в синих шароварах и кожаных жилетках, вскочили на ноги, едва из-за кучи ракушечника появился неизвестный. В их руках блеснули короткие мечи, и Густав развел руки, показывая, что идет с миром.
— Здравствуйте, господа пираты, я пришел заключить с вами сделку, — произнес он заранее заготовленную фразу.
Пираты переглянулись, но мечей не опустили и продолжали медленно наступать.
— Тебе что нужно, придурок? — спросил один на яни с легким акцентом.
— Я пришел предложить вашим... вашему атаману рабов, хороших рабов по дешевой цене.
Пираты оценивающе посмотрели на незнакомца, он не был похож на продавца живого товара, однако обо всех происшествиях следовало докладывать начальству.
— У нас не атаман, придурок, у нас капитан.
— Прошу прощения, я не знал. — Густав снова развел руки и заискивающе заулыбался.
— Хорошо, придурок, идем со мной.
Так, в сопровождении, а точнее, под конвоем огромного потного верзилы, от которого плохо пахло, Густава повели по узкой тропинке — она спускалась к небольшой песчаной косе под самым утесом.
Возле груды товара, сваленного на песке, стоял невысокий человек в красных шароварах и в красной же шелковой рубашке, поверх нее был надет пояс с кривым кинжалом в ножнах и коротким мечом в кожаной петле. Чисто выбритую голову покрывала черная шапочка из тонкого войлока. Пальцы капитана были унизаны перстнями с камнями самых разных цветов и оттенков, а на шее висело несколько золотых цепей.
«Этот за ценой не постоит», — подумал Густав. Он уже решил, что попросит за Крафта с Питером по полтора золотых, совсем небольшие деньги за двух крепких рабов.
— К вам гость, капитан, — произнес доставивший незнакомца пират, почтительно остановившись в нескольких шагах от человека в красном.
Капитан медленно повернул голову и взглянул на Густава. На его лице не отразилось никаких эмоций.
— Чего он хочет?
— Предлагает живой товар.
— Чего ты хочешь, дорогой? — спросил капитан Густава.
От такого обращения тот расплылся в улыбке: он и не представлял, насколько обходительны пиратские капитаны.
— Ваше благородие, я поймал двух солдат императорской армии, и не простых, а из колдстринского полка, и, зная, что вам нужны крепкие рабы, хотел бы предложить их совсем недорого.
Капитан помолчал, достал из-за пояса шелковый платок и, сняв шапочку, промокнул лысину.
— Хорошо, дорогой, веди их сюда — нужно посмотреть товар.
— Э... Дело в том, ваше благородие, что они сейчас спят. Я их усыпил, чтобы того — не дрыгались.
— Хорошо, дорогой, неси их сюда.
— Я прошу прощения, — замялся Густав. — Но это трудно будет, они на самом утесе. — Густав указал пальцем вверх. — Нет ли у вас лошадки?
Он уже приметил стоявшую в утесной нише длинногривую низкорослую степнячку.
— Бери, дорогой.
— Спасибо, ваше благородие, я быстро!
И Густав бросился к лошади.
Капитан повел в его сторону глазами и обронил:
— Присмотри за ним.

117

Питер проснулся от чувства тошноты, комок подступал к горлу и вызывал спазматические сокращения желудка.
— Эй, ты, не вздумай запачкать лошадь его благородия! — услышал он знакомый голос и только сейчас понял, что висит вниз головой и видит пыльную тропу и лошадиные копыта. Руки были стянуты за спиной так сильно, что кисти уже онемели.
— Ты ур-род, Густав! — прорычал очнувшийся рядом Крафт. — Ты урод и трижды дурак!
— А за дурака — получи! — Густав подскочил и ударил связанного Крафта в ухо. — Понравилось? Давно я хотел сделать это, хоть теперь отведу душу!
Густав ударил Крафта еще несколько раз и, раззадорившись, отвесил оплеуху Питеру со словами:
— И тебе, щенок, чтобы знал!
Питер ничего не ответил, он уже догадывался, что жадный литонец решился продать боевых товарищей, чтобы выгадать денег на обратную дорогу — к коровкам.
Дорога пошла потверже, появились еще чьи-то ноги в синих, не слишком чистых шароварах и крепких башмаках, сшитых медными гвоздями с круглыми головками.
— Вот мой товар, господа пираты! — возбужденно воскликнул Густав, но ему не ответили.
Тропа пошла под уклон, песчаник закончился, и лошадка зашагала по песку — сначала по сухому, потом по мокрой полосе — рядом зашелестела морская пена.
Лошадь остановилась.
— Молодец, дорогой, — прозвучал чей-то голос. — Снимай их и развязывай.
— Развязывать? Они могут в драку полезть, это такие люди, что...
— Развязывай!
Густав сдернул пленников на песок, затем снял с них путы.
Питер и Крафт медленно поднялись. Бежать здесь было некуда, потому главный пират не беспокоился.
— Раздевайтесь, — сказал он. — В трюме очень жарко, и одежда вам больше не понадобится.
Питер и Крафт спорить не решились — сила была не на их стороне. Когда они уже стояли нагие, капитан недобро взглянул на Густава и спросил:
— А ты почему не раздеваешься, дорогой?
— Так... ваше благородие, мы же договорились, что они... — Его взгляд уткнулся в ухмылявшегося Крафта. — Мы же как договорились, ваше бла...
Договорить он не успел: рослый пират врезал ему кулаком в ухо, и Густав свалился на песок. Взвыв, точно раненый зверь, он стал биться и рыдать, но не от боли, а от обиды, что Крафт, которого он считал невоспитанным мужланом, оказался умнее его — расчетливого литонца.